Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

class="p1">В то время как старый общественный строй Европы изменяется и распадается, правители начинают иначе смотреть на собственные обязанности и характер своей деятельности; они впервые сознают, что центральная власть, которую они представляют, может и должна управлять самостоятельно и по единообразному плану всеми делами и людьми. Это сознание, которого, полагаю, никогда не было у европейских государей до нашего времени, теперь глубоко проникло в их умы и прочно укоренилось в них, несмотря на колебания всех других убеждений.

Итак, в людях нашего времени гораздо менее разногласия, чем это думают; они постоянно спорят о том, в чьих руках должна находиться верховная власть, но легко соглашаются по вопросу о правах и обязанностях этой власти. Все представляют ее себе единой, простой, провиденциальной и созидательной.

Все второстепенные идеи, касающиеся вопросов политики, изменчивы, эта же идея остается непоколебимой и неизменной. Писатели и государственные люди принимают ее, толпа жадно схватывает ее, управляемые и правители одинаково согласны следовать ей. Она является прежде всего, она кажется врожденной.

Поэтому никак нельзя считать ее капризом человеческого ума; она – необходимое условие современного состояния человечества.

Глава III

Чувства демократических народов и их идеи ведут к централизации власти

Если в века равенства люди легко усваивают идею о сильной центральной власти, то нельзя сомневаться, с другой стороны, в том, что их привычки и чувства предрасполагают их к признанию подобной власти и к содействию ее установлению. Это может быть объяснено в нескольких словах, поскольку большая часть доказательств уже высказана ранее.

Люди демократических стран, не имея у себя ни высших, ни низших, ни необходимых и привычных сотоварищей, замыкаются каждый в себе и считают себя стоящими отдельно. Я имел случай подробно выяснить это, когда говорил об индивидуализме.

Поэтому эти люди всегда лишь с большим трудом отрываются от своих частных дел, чтобы заняться общими; их естественная склонность заставляет их предоставить заботу об общих интересах единственному видимому и постоянному представителю последних – государству.

Они не только не имеют желания заниматься общественными делами, но у них часто нет на это и времени. В демократические периоды частная жизнь так деятельна, неспокойна, переполнена стремлениями и проблемами, что у каждого человека почти не остается ни энергии, ни досуга для политической жизни.

Не мне, конечно, отрицать, что подобные наклонности преодолимы, так как борьба с ними и есть главная цель моей книги. Я утверждаю только, что существует тайная сила, которая в настоящее время постоянно развивает их в сердце человека, и что достаточно им не сопротивляться, чтобы они завладели им.

Я уже имел также случай показать, как возрастающая любовь к благосостоянию и изменчивый характер собственности заставляют демократические народы бояться материального беспорядка. Любовь к общественному спокойствию часто составляет единственное сильное политическое чувство, сохраняющееся у этих народов, и оно становится у них еще более деятельным и могущественным по мере того, как слабеют и угасают все другие чувства. Это естественным образом располагает граждан постоянно давать или уступать все более прав центральной власти, которая в их глазах одна имеет интерес и возможность защитить их от анархии, защищая себя.

Поскольку при господстве равенства никто не обязан тратить свои силы на услужение себе подобным и никто не имеет права ожидать от других существенной поддержки, то каждый в одно и то же время и независим и слаб. Эти два состояния, которые никогда не надо ни разделять, ни смешивать, воспитывают в гражданине демократического государства два вполне противоположных инстинкта. Независимость делает его самоуверенным и гордым среди подобных себе, а слабость заставляет чувствовать порой потребность в посторонней помощи, которой он не может ждать ни от кого из них, так как все они бессильны и равнодушны. В этой крайности он естественно обращает свои взоры к тому великому существу, которое одно стоит высоко посреди всеобщей приниженности. К нему приводят его постоянно нужды и особенно желания, и он начинает, наконец, смотреть на него как на единственную и необходимую поддержку индивидуальной слабости[325].

Это дает окончательное объяснение тому, что часто происходит у демократических народов, где люди, которые с трудом выносят над собой высших, спокойно терпят одного господина, проявляя в одно и то же время и гордость и рабскую подчиненность.

Ненависть, которую люди питают к привилегиям, усиливается по мере того, как эти привилегии становятся более редкими и менее крупными; таким образом, можно сказать, что демократические страсти воспламеняются сильнее именно в то время, когда они находят себе меньше пищи. Я уже объяснил это явление. Когда все положения неравны, то никакое неравенство уже не режет глаза, тогда как при всеобщей однородности положений всякое небольшое отличие уже кажется поразительным и тем более невыносимым, чем однообразие полнее. Поэтому естественно, что любовь к равенству постоянно возрастает вместе с ним и тем активнее развивается, чем больше удовлетворяется.

Эта неумирающая и все более разгорающаяся ненависть демократических народов к самым малейшим привилегиям удивительно благоприятствует постепенной концентрации политических прав в руках единственного представителя государства. Верховная власть, которая необходимо и бесспорно стоит выше всех граждан, не возбуждает зависти ни в ком, и каждый думает, что он отнимает у равных себе те прерогативы, какие он ей уступает.

В демократические времена человек лишь крайне неохотно соглашается повиноваться своему соседу, которого считает равным себе; он отказывается признавать за ним большее знание, чем он имеет сам; он не доверяет его справедливости и завидует его власти; он его боится и презирает; ему нравится выказывать при всяком случае, что оба они одинаково зависят от одного и того же господина.

Всякая центральная власть, которая следует своим естественным инстинктам, любит равенство и содействует ему, поскольку оно облегчает деятельность такой власти, расширяет и укрепляет ее.

Точно так же можно сказать, что всякое центральное правительство чрезвычайно любит единообразие; последнее избавляет его от изучения множества мелких подробностей, которыми ему пришлось бы заниматься, если бы надо было установить правила для отдельных людей, а не подводить всех под одно правило. Таким образом, правительство любит то же, что любят граждане, и ненавидит то же, что они ненавидят. Эта общность чувств, при которой в демократических нациях мысли каждого гражданина постоянно сходятся с мыслями верховной власти, устанавливает между ними тайную и прочную симпатию. Правительству прощают его ошибки ради его тенденций, общественное доверие с трудом изменяет ему даже при его злоупотреблениях и заблуждениях и немедленно же возвращается к нему при первом его призыве. Демократические народы часто ненавидят лиц, в руках которых не находится центральная власть,