Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

У демократических народов не только ослабевает доверие к познаниям известных лиц, о чем я уже говорил, но скоро исчезает и общее понятие об умственном превосходстве, которое кто-нибудь может приобрести над другими.

По мере того как люди делаются все более похожими друг на друга, в их убеждение проникает догмат умственного равенства, и новатору, кем бы он ни был, становится все труднее приобрести и сохранить власть над умами народа. Поэтому в таких обществах редки внезапные умственные перевороты, ведь если взглянуть на всемирную историю, то легко понять, что великие и быстрые перемены человеческих мнений всегда производила не столько сила разума, сколько авторитет имени.

Следует заметить, с другой стороны, что в демократических обществах люди не соединены между собой какой-нибудь связью, поэтому каждого приходится убеждать отдельно. Между тем в аристократическом обществе достаточно подействовать на умы нескольких человек, за ними уже пойдут все остальные. Если бы Лютер жил в веке равенства и в числе его слушателей не было дворян и князей, тогда, может, ему было бы гораздо сложнее изменить вид Европы.

Это не значит, что граждане демократий всегда твердо убеждены в истинности собственных мнений и непоколебимы в своих верованиях. Часто и у них возникают сомнения, неразрешимые на их взгляд. В это время ум человеческий и готов «шагнуть» вперед, но поскольку нет ничего, что могущественно двигало бы и направляло его, то он только колеблется, но не движется[320].

Когда приобретено доверие демократического народа, то остается еще важная задача – овладеть его вниманием. Чрезвычайно трудно заставить слушать себя людей демократического общества, если не говорить с ними о них самих. Они не слушают того, что им рассказывают, потому что всегда слишком заняты тем, что делают.

Действительно, у демократических народов встречается мало праздных людей, жизнь там проходит среди движения и шума, и люди так заняты делом, что у них остается мало времени думать. Притом – и на это я особенно хочу указать, – они не только заняты, но страстно увлекаются своими проблемами. Они всегда при деле, и каждое всецело поглощает их. Весь свой пыл они отдают делам, и это мешает им воспользоваться идеями.

Я думаю, что крайне сложно возбудить в демократическом народе интерес к какой бы то ни было теории, не имеющей очевидного, прямого и непосредственного отношения к практике его обыденной жизни. Такой народ с трудом отказывается от своих старых верований. Ведь именно интерес увлекает ум человеческий и производит как великие умственные перевороты, так и политические революции.

Таким образом, у демократических народов нет ни времени, ни желания искать новые взгляды. Даже сомневаясь в тех, которых они держатся, они все-таки сохраняют их, потому что перемена потребовала бы слишком много времени и размышлений. Они хранят их не потому, что они верные, а потому, что их придерживаются все.

Глубоким переменам в воззрениях демократического народа препятствуют и другие, еще более важные причины. Я уже указал на них в начале этой книги.

Если среди подобного народа влияние отдельных граждан слабо, почти ничтожно, то власть массы над умом каждого индивидуума огромна. В другом месте я показал причины этого. Теперь я хочу только добавить, что нельзя объяснять это одной лишь формой правления и думать, что, теряя политическую власть, масса должна лишиться и своего интеллектуального влияния.

В аристократии некоторые люди имеют лично им принадлежащее величие и силу. Когда они оказываются в противоречии с подавляющим большинством сограждан, то замыкаются в себе и находят в себе самих поддержку и утешение. Не так бывает у демократических народов: здесь общественное сочувствие так же необходимо индивидууму, как воздух, которым он дышит, и быть несогласным с массой – это, можно сказать, совсем не жить. Массе нет надобности прибегать к законам, чтобы покорить тех, кто думает не согласно с ней: ей достаточно выразить свое неодобрение им, и чувство подавляющего одиночества и бессилия тотчас доведет их до отчаяния.

Когда люди по положению равны, то общественное мнение всегда огромной тяжестью давит на ум каждого индивидуума, оно управляет им, охватывает и подавляет его; это зависит не столько от политических законов, сколько от склада самого общества. По мере того, как люди делаются сходными, каждый чувствует себя все более слабым перед лицом всех. Видя, что он ничем не отличается от них и не поднимается над общим уровнем, он перестает верить в себя, когда ему начинают возражать; он не только не уверен в своих силах, но начинает сомневаться в собственной правоте и готов сознаться, что ошибся, когда большинство утверждает это. Большинству не надо принуждать его, оно легко убеждает его.

Как бы ни были организованны и уравновешенны власти в демократическом обществе, там всегда будет в высшей степени сложно верить в то, что отвергает масса, и проповедовать то, что она осуждает.

Это чрезвычайно способствует устойчивости верований.

Когда известное мнение укоренилось в демократическом народе и прочно установилось в умах большинства, то потом оно держится само собой и продолжает существовать без труда, потому что никто на него не нападает. Те, кто вначале отвергал его как ложное, принимают его как общепринятое, а если кто и продолжает в глубине души оспаривать мнение, то не выказывает этого: всякий боится впутаться в опасную и бесполезную борьбу.

Правда, когда большинство демократического народа меняет убеждения, то оно может по своему желанию производить странные и неожиданные перевороты в умственном мире, но его мнение изменяется очень тяжело, и почти так же трудно констатировать это.

Случается иногда, что время, обстоятельства или одиночные усилия отдельных умов постепенно расшатывают и наконец разрушают верование, однако происходит это неявно. Его не оспаривают открыто, не заключают союза для борьбы с ним. Его приверженцы оставляют его потихоньку, один за другим, но каждый день несколько человек покидают его, пока у него останется лишь ничтожное число сторонников.

Но и в таком виде оно все еще господствует.

Поскольку его противники молчат или сообщают друг другу свои мысли лишь украдкой, то сами они долго еще не могут убедиться, что великая революция совершилась, и, сомневаясь, остаются в бездействии. Они наблюдают и молчат. Большинство уже не верит, но еще притворяется, что верит, и этого пустого призрака общественного мнения достаточно, чтобы охлаждать новаторов и удерживать их в безмолвном уважении.

Наш век был свидетелем самых стремительных умственных переворотов. При всем том возможно, что скоро главные человеческие убеждения приобретут такую устойчивость, какой они никогда не имели в предшествовавшие века нашей истории; это время еще не