Читать книгу - "Демократия в Америке - Алексис де Токвиль"

их дела и относятся к ним, как к независимым народам; они не позволяют себе занимать их земли, не приобретя их на основании договора; а если случайно какое-нибудь индейское племя не может больше жить на своей территории, то они по-братски берут его за руку и уводят умирать вне страны его отцов.

Испанцы, совершив беспримерные злодейства и покрыв себя неизгладимым позором, не могли достичь полного истребления индейской расы, ни даже помешать ей приобрести одинаковые с ними права. Американцы Соединенных Штатов достигли этого двойного результата с удивительной легкостью, спокойно, законно, филантропично, не проливая крови и не нарушая, на взгляд общества, ни одного из принципов нравственности[236]. Невозможно истребить людей с большим уважением законов человеколюбия.

Положение, занимаемое черной расой в Соединенных Штатах[237]. Опасности, угрожающие белым, вследствие ее присутствия

Почему труднее уничтожить рабство и его следы у новых народов, чем у древних. В Соединенных Штатах предрассудок белых против черных становится как будто сильнее по мере уничтожения невольничества. Положение негров в северных и в южных штатах. Почему американцы уничтожают невольничество. Рабство низводит до животного невольника и делает беднее господина. Различия между правым и левым берегом Огайо. Почему это происходит. Черная раса отодвигается к югу вместе с невольничеством. Чем это объясняется. Трудность для южных штатов уничтожить невольничество. Будущие опасности. Общая озабоченность. Основание негритянской колонии в Африке. Почему южные американцы по мере того, как становятся недовольны рабством, ужесточают его

Индейцы умрут в том же одиночестве, как они жили, но судьба негров определенным образом переплетена с судьбой европейцев. Обе расы связаны, однако не сливаются одна с другой, им одинаково трудно и совсем разделиться, и соединиться.

Самое страшное из всех зол, грозящих будущности Соединенных Штатов, происходит от присутствия черной расы на их земле. Исследуя причины настоящих затруднений и будущих опасностей Союза, мы почти всегда дойдем до этого первичного факта.

Люди обычно должны прилагать большие и постоянные усилия для того, чтобы создать продолжительное зло, но есть зло, которое проникает в мир тайком. Сначала оно едва заметно среди злоупотреблений власти; оно начинается с личности, имя которой не сохраняется в истории; его оставляют где-нибудь на земле, как проклятое семя, потом оно питается само собой, распространяется без усилий и естественно растет вместе с получившим его обществом. Это зло – рабство.

Христианство уничтожило рабство, христиане XVI века восстановили его, однако они всегда признавали его лишь как исключение в своей социальной системе и приняли меры к тому, чтобы ограничить его одной из человеческих рас. Таким способом они нанесли человечеству рану не столь серьезную, но несравненно более трудную для излечения.

Необходимо различать два момента: рабство само по себе и его последствия.

Зло, непосредственно производимое рабством, было приблизительно такое же у древних, как и у новых народов, но последствия его были различны. У древних раб принадлежал к той же расе, как и его господин, и часто был выше его по воспитанию и знаниям[238]. Их разделяла только свобода, и раз свобода была дана, то они легко смешивались.

Древние имели, следовательно, простой способ избавиться от рабства и его последствий; он состоял в освобождении рабов, и как только они приняли его за правило, сразу достигли цели.

Это не значит, что в древности следы рабства не сохранялись еще некоторое время после того, как само оно было уничтожено.

Существует естественный предрассудок, заставляющий человека презирать низшего даже долго после того, как он стал ему равным; за действительным неравенством, производимым богатством или законом, всегда следует воображаемое неравенство, например в нравах. Но у древних это вторичное последствие рабства имело предел: отпущенник был настолько похож на людей свободного происхождения, что сложно было его отличить от других.

У древних труднее всего было изменить закон, у новейших народов – переменить нравы, так что для нас проблема начинается там, где для древних она заканчивалась.

Это происходит оттого, что у новейших народов нематериальный и преходящий факт рабства самым гибельным образом связан с материальным и неуничтожимым фактом различия расы. Воспоминание о рабстве унижает расу, а раса поддерживает воспоминание о рабстве.

Нет ни одного африканца, который бы свободно прибыл на берега Нового Света, из чего следует, что все те, кто в настоящее время там находится, рабы или вольноотпущенные. Таким образом, негр вместе с жизнью передает потомкам и внешний признак своего бесчестия. Закон может уничтожить рабство, но лишь Бог один может сделать, чтобы истребились и его следы.

Новейший раб отличается от господина не только отсутствием свободы, но и происхождением. Можно сделать негра свободным, однако нельзя сделать, чтобы он не был относительно европейца в положении чужестранца.

И это еще не все: у этого человека, родившегося в низости, у этого чужестранца, введенного к нам рабством, мы едва признаем общечеловеческие черты. Его лицо нам кажется безобразным, умственные способности ограниченными, его склонности низки; мы почти готовы считать его существом средним между человеком и животным[239].

Поэтому в новейшее время, отменив невольничество, нужно будет еще уничтожить три вида предубеждения: предубеждение господина, предубеждение человека другой расы и, наконец, предубеждение белого человека.

Нам, имевшим счастье родиться среди людей, которых природа сделала нам подобными, а закон нашими равными, трудно понять, какая пропасть отделяет американского негра от европейца. Но мы можем получить об этом хотя отдаленное представление, рассуждая по аналогии.

Когда-то у нас существовали неравенства, имевшие свое основание исключительно в законах. Что, кажется, может быть менее действительным, как чисто легальное низшее положение? Что более противно человеческим инстинктам, как постоянные различия, установленные между людьми очевидно подобными? Однако эти различия просуществовали целые века и в тысяче местах наблюдаются и теперь, повсюду они оставили следы, хотя воображаемые, но которые с трудом изглаживаются временем. Если неравенство, созданное только законом, так трудно уничтожить коренным образом, то как истребить то неравенство, которое имеет незыблемые основания в самой природе?

Что касается меня, то когда я вижу, с каким трудом аристократические общества, каковы бы они ни были по своей природе, сливаются с народной массой и какие чрезвычайные усилия употребляют для того, чтобы в течение веков сохранять разделяющие их идеальные преграды, то я не верю в возможность исчезновения аристократии, основанной на видимых и неуничтожимых признаках.

Поэтому мне кажется, что те, кто ожидает когда-нибудь слияния европейцев с неграми, напрасно льстят себя надеждой. Я не склонен этому верить по разуму и не вижу в фактах ничего, чем бы это доказывалось.

До сих пор повсюду,