Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

известным своим строго размеренным образом жизни; свою ежедневную прогулку он начинал ровно в четыре часа дня с такой точностью, что сограждане уверяли, будто он идет точнее, чем соборные часы. Лишь однажды, до того как к этому вынудила его старость, он нарушил привычный распорядок: получив экземпляр «Эмиля» Руссо, он просто не смог оторваться от чтения. В его доме на стене висела всего одна картина — портрет Руссо. Другими его кумирами были античные авторы Гораций и Вергилий, а также авторы Нового времени — Мильтон, Поуп и Юм.

В зените славы ему предлагали профессорские кафедры в других университетах, но он не пожелал покидать Кёнигсберг. Более того, он вообще никогда его не покидал. Он говорил, что, поскольку весь мир сам устремляется в Кёнигсберг, он может путешествовать, не выезжая из дома. В последние несколько лет жизни, после напряженных интеллектуальных трудов периода написания главных философских сочинений, он ослаб умом и телом. Он был настолько худ, что ему было больно сидеть: кости, не защищенные плотью, упирались прямо в сиденье. Ему было почти восемьдесят лет, когда он скончался; до последней минуты за ним ухаживал его верный слуга Мартин Лампе*.

Аргументация «Критики чистого разума» лежит в основе зрелого философского мировоззрения Канта, и для ее понимания необходимо уяснить, во-первых, что под словом «метафизика» Кант подразумевал то, что мы сегодня называем «философией» (в его время «философией» по большей части именовали то, что мы сейчас называем «наукой»), и, во-вторых, что центральное место в философии того времени занимала гносеология (теория познания) — вопрос о том, как и что мы познаем. Точнее говоря, главным предметом философии в понимании Канта — и в том виде, в каком она существовала в традиции Декарта, Лейбница, Локка, Беркли и Юма (а именно на этих философов Кант прямо ссылается), — была гносеология, неразрывно связанная с вопросом о том, что существует. Поскольку знание всегда есть «знание о чем-то», принципиально важно понимать природу этого «чего-то», выступающего объектом познания. В современном словоупотреблении вопросы о том, что существует (вообще или в какой-то отдельной области), называют «метафизическими» или «онтологическими». Из-за этого кантовское употребление термина «метафизика» в XVIII веке может ввести неосторожного читателя в заблуждение, заставив думать, будто речь идет о «сущем», и помешав понять, что его фундаментальным вопросом на самом деле был другой: «что, как и в каком объеме мы знаем?» Соответственно, сегодня мы бы охарактеризовали предмет «Критики чистого разума» как «эпистемологию с некоторой примесью метафизики».

Помня об этом, мы можем определить цель Канта. Вспомним спор между эмпириками и рационалистами в теории познания: первые утверждали, что источник знания лежит в чувственном опыте, вторые — что единственным надежным путем к знанию является разум. В специальной философской терминологии знание, полученное из опыта, называется апостериорным (буквально — «после опыта»), тогда как знание, полученное с помощью разума, называют априорным (что буквально означает «до опыта», но понимается как «независимо от опыта»). Со времен Платона стремлению рационалистов прийти к достоверному знанию с помощью априорных методов рассуждения — то есть путем размышления и логических выводов — противостояло утверждение эмпириков о том, что подлинное знание о мире может быть получено только апостериорными методами наблюдения и эксперимента.

Рационалисты приводили математику в качестве образца априорного знания, в то время как эмпирики в течение двух веков, предшествовавших Канту, могли указывать на научные достижения, ставшие возможными благодаря апостериорным исследованиям. Как уже отмечалось в связи с Локком, для рационалистов был характерен шаг утверждать, что основа знания лежит во врожденных идеях или принципах, тогда как эмпирики доказывали (как это делал и сам Локк), что разум — это чистая доска, на которой пишет опыт*. Канта поразило утверждение Юма о том, что мы верим в существование необходимой связи между причиной и следствием не потому, что эмпирически наблюдаем ее, и не потому, что можем посредством априорного рассуждения вывести, что она должна существовать, а в силу того, как устроен наш разум. Юм утверждал, что у нас формируются ментальные привычки связывать идеи друг с другом таким образом, что впечатление или идея х заставляет разум переходить к идее у столь регулярно и с таким чувством неизбежности, что мы проецируем это чувство неизбежности на отношение между идеями х и у, порождая в нас последующую идею необходимой связи между ними — и, следовательно, путем проекции, необходимой связи между регулярно сопутствующими друг другу парами событий в мире. Канта поразила сама юмовская мысль о том, что «устройство нашего разума» объясняет представление о причинности — и не только о причинности и связанном с ней индуктивном выводе, но и нашу веру в то, что мир существует независимо от нашего опыта, а каждый из нас представляет собой непрерывно существующее «я».

Эта идея об «устройстве нашего разума» стала тем озарением, которое побудило Канта разработать теорию познания, примиряющую рационалистический и эмпирический подходы. В сущности, его точка зрения сводится к тому, что наш разум обрабатывает поступающие данные чувственного опыта таким образом, чтобы организовывать и интерпретировать их, представляя мир таким, каким мы его видим. Он делает это, накладывая на данные аппарат априорных понятий, и возникающий в результате союз данных и понятий конструирует мир опыта. Приведем простой домашний пример: представьте себе выпечку печенья. Муку и воду смешивают, затем раскатывают в плоскую бесформенную массу, на которую надавливают формочками для теста, чтобы получить самые разные фигурки вроде кружков и звездочек. Аналогичным образом душевная способность, обрабатывающая поступающие чувственные данные — данные зрения, слуха и всего остального, — действует подобно набору формочек для печенья, навязывая порядок и структуру сырым исходным данным. Способность разума, выполняющую эту организующую функцию, Кант называет «рассудком» и описывает ее как состоящую из набора в высшей степени общих понятий, которые рассудок применяет к поступающим чувственным данным и, организуя их, тем самым создает опыт. Он использовал слово «созерцание» в его первоначальном значении «чувственного опыта» для обозначения поступающих данных чувств. Именно союз понятий рассудка и созерцаний, доставляемых органами чувств, порождает опыт. Полученный таким образом опыт есть «опыт мира таким, каким он нам кажется» — феноменального («являющегося») мира. Понятия рассудка представляют собой априорный аспект знания, а поступающие созерцания — апостериорный элемент. Они необходимы друг другу; без обоих нет опыта, а значит, нет и являющегося нам мира. Он писал: «Понятия без созерцаний пусты, созерцания без понятий слепы»*.

Эта теория была разработана Кантом, чтобы ответить на вопрос: «Возможна ли метафизика (то есть философия в нашем современном понимании)?» — то есть можем ли