Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Старый. Вот что ударило сильней всего. В памяти отец оставался глыбой: чёрная борода, голос, от которого приседали кони, ручищи, гнувшие подкову на спор с Вепрем. А у воды ждал седой отец, полегчавший, с морщинами, которые смотрелись как трещины в дубовой коре. Только глаза остались прежние. И перед полусотней он стоял впереди, как стоял всю жизнь.

Он ведь помирать сюда вышел. Волк понял это ещё с палубы, по строю. Так не воюют. Так провожают себя, по чести и по службе. Старик собрался лечь под гром на родном броду.

А с воды пришёл не враг, а сын.

За три сажени отец шагнул навстречу. Волк не ожидал, но он взял его за плечи обеими руками, стиснул так, что врезалась кольчуга, тряхнул — будто проверял, не мерещится ли. И не отпустил. Держал и смотрел, ел глазами, и лицо его ходило, подыскивая слова. Волк видел вблизи то, чего ждал меньше всего.

Не радость даже. Застарелую вину.

Она стояла в отцовых глазах как слежавшаяся шерсть. Так смотрят на сад, выросший без хозяина: любуются и казнятся себя разом. Одиннадцать лет назад ему дали коня, топор и порог. Парень взял и выжил. И без него вырос.

— Живой… — Голос дрогнул на первом же слове. — Ишь ты. Заматерел-то как.

— Твоя порода.

Отец издал горлом короткий звук, похожий на странную усмешку. Руки с его плеч он убрал медленно, с усилием. Дружина глядела в полсотни глаз, и воевода выпрямил спину, а глаза остались распахнутые, и вина из них никуда не ушла.

— К нам-то… — Он мотнул головой на флот и не сумел спросить прямо. — По делу — или как?

В голосе, против воли, стояло голое: ко мне? Ты — ко мне?

— К тебе, отец.

Старик прикрыл глаза на один вздох. Волк увидел — и забирать этот вздох не стал.

— Только вести я привёз худые. — Он повысил голос, чтобы услышал весь строй. — И говорить их буду при людях. Их это тоже касается.

Отец поглядел на него, потом на дружину. Кивнул.

— Говори.

— Сперва скажите, что вы тут слыхали. Про Устье.

Строй завозился. Ответил Осока — старый десятник помнил Волка ещё мальцом, а сейчас глядел, как на чужого:

— Слыхали, что осаждали его. И что осаду сняли. Купцы брехали — Глеба-князя не то убили, не то судили… И что сосед наш сгинул куда-то со всей сотней. — Он помялся. — А ещё брешут, будто ходит по реке чёрный флот, и гром при нём. Только мы брехне не больно…

Осока осёкся и поглядел на воду.

— Не брешут, — сказал Волк. — Всё так. А теперь слушайте, чего вам ни один купец не расскажет, потому что не знает. Устье осаждали не Глебовы. То есть Глебовы тоже — да сами по себе они страшны не были. Сам бы он Устье не взял даже с Вепрем на пару, поэтому Глеб привёл орду Вильцев. Больше семи сотен.

Берег охнул разом, в полсотни глоток.

— Вильцев⁈ — Осоку аж качнуло. — Откуда семь сотен⁈ Их же… они же за болотами! Они большой ордой сроду не ходили! Да и как — мимо нас⁈ Тут бы всякая застава увидала!

— А вот это самый главный вопрос, Осока. — Волк говорил теперь тихо, и от этой тишины строй подался к нему. — Как. Семь сотен лесных прошли на Молгву — и ни одна застава не свистнула. — Он помолчал. — Потому что вели их тайными волоками. И волоки те были Вепревы.

Стало очень тихо. Слышно стало реку на перекате.

— Врёшь, — сказал Осока. Без крика сказал, почти попросил. — Твердислав… Ты ж его знал. Он же с нами о прошлом годе на этом самом броду вильцев сёк. Плечом к плечу. Он же…

— Плечом стоял, а калитку за спиной держал. — Волк обвёл глазами строй. — Ему заплачено было, мужики. Уговор у них был с Глебом. Вильцам — Устье на разграбление, Глебу — устьевский стол, Вепрю — куны и доля в добыче. Вот он и расстарался, соседушка наш. Всю орду малыми отрядами тащил через свои земли у вас за спиной.

Вот теперь берег взорвался. Осока от злости вогнал копьё в гальку. Кто-то матерился как матерятся, когда рушится то, на чём полжизни стояло. У этих людей за спинами лежали деревни. Бабы, ребятня, старики по починкам — всё, что заслоняла эта межа. И сосед, с которым делили межу, предал.

Отец не проронил ни слова. Он стоял среди ревущего строя неподвижно, и лицо его темнело, наливаясь тем страшным, что Волк помнил с детства и что видел за всю жизнь раза три.

— Где он, — сказал отец. Не спросил. Потребовал. — Вы взяли Вепря?

Берег стих.

— Нет его больше, отец. — Волк смотрел ему в глаза. — Взяли мы его на воде, со всей сотней. И перед концом я ему сказал — за что. — Слова падали в тишину, как камни в колодец. — За твои засеки, которые он продал. За эту межу.

— Кто? — только и спросил отец.

— Рука моя.

Осока медленно стянул шелом. За ним второй. Третий. По строю пошло — без команды, вразнобой, и полсотни человек встали простоволосые перед тем, кого одиннадцать лет считали пропащим.

А отец всё глядел на него. Долго глядел, и в распахнутых глазах его ворочались годы соседства, спасённые засеки, и волчонок, которому нельзя землю.

— Пойдём на двор, сыне, — выговорил старик наконец. Голос был глухой, и службы в нём не осталось совсем. — Такое… такое сидя надо. И этого зови. — Он кивнул за плечо Волку, на воду, где на носу невиданного корабля стояла неподвижная фигура. — Старшого вашего. Я ж вижу, чей ты теперь… Как хоть звать-то его?

— Кормчим зови. А так Ярослав он.

— Кормчим… — Отец поглядел на флот, на чёрный флаг и покачал головой. — Ну, зови Кормчего. И вот что… — Он обернулся на дружину, и голос его впервые за утро отпустило: — Чего простоволосые встали, служилые⁈ Гостей с воды примать! Осока — баню тoпить! Которая изба почище — под стол! А то и на улице накроем. Тут никакой избы не хватит!

И берег ожил, загомонил, задвигался — а со струга, который