Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— Далеко ль хозяйская рука ныне достаёт? Мне для торгового расчёту знать надобно: где чьё и кому платить.

Вот это разговор. Ни страха, ни лести. Люблю торговых.

— Достаёт от волоков до Глотки пока что, — сказал я. — Платить на реке будешь один раз, на Устье. Больше никому. Встретишь, кто требует, — запомни рожу и скажи в Устье воеводе Путяте. С той рожей поговорим потом. Ну а Глоку мы скоро уберём и станет один мыт до Волгвы.

Купец крякнул поглядел на меня внимательно. Потом на реку — вниз, где лежало Устье. Потом снова на меня.

— Один раз, — повторил он, пробуя слово на зуб, как монету. — На всей Молгве — один раз… Это, хозяин, ежели не брешешь, то у тебя тут через год торга станет втрое. Я съезжу — погляжу. И другим скажу, чтоб глядели.

— Скажи. И вот ещё что, торговый. На волоках что слыхать?

— На волоках-то? — Купец огладил бороду, и глаза его сделались нейтральные, как у всех купцов, когда их спрашивают о князьях. — Тихо на волоках. Изяслав-князь мыт берёт по-божески, порядок держит… Гридь, правда, — он глянул на меня коротко, — гридь у него нынче вся при деле. Сборы у них там какие-то. А какие — то не торгового ума дело, мы люди проезжие.

— Проезжие, — согласился я. — Ну, проезжай, торговый. Путь чист.

Караван ушёл вниз, и я глядел ему вслед, катая в голове купцово слово. Сборы.

Услышал гонца, стало быть, старый волк. Считает. Собирает.

— Кормчий! — крикнул Щукарь с носа. — Погост на правом! Никак встречают!

Встречали.

На высоком берегу стояла серая церковка с луковкой в деревянной чешуе, при ней погост — избы причта, амбар, кладбище за оградой. А от церкви к воде, нам наперерез, тёк крестный ход. Впереди шагал здоровенный, чернобородый поп в ризе, за ним дьякон раздувал кадило, следом плыли хоругви, иконы на рушниках, и валил приход: десятков шесть народу, с ребятнёй. Шли быстро, чинно, и пели на ходу — грозно пели, всей грудью.

Они словно на нас наступали.

— Это чего деется? — Гнус вытянул шею. — Это они нас… чего?

— Изгонять идут, — сказал Волк со знанием дела. — Нечистого с реки. Тебя, Гнус, первого.

— Меня-то за что⁈

Ход дотёк до обрыва над самой водой и развернулся к нам фронтом. Хоругви встали стеной. Дьякон замахал кадилом так, что дым повалил на реку клубами, как из доброй коптильни. А поп вышел на край, поднял крест обеими руками, на весь флот разом, и грянул через воду голосом, каким останавливают табуны:

— ИЗЫДИ, СИЛА НЕЧИСТАЯ, С ВОДЫ НАШЕЯ! ИЗЫДИ, НАЙМИТ ТЬМЫ, В ПРЕИСПОДНЮЮ СВОЮ! ЗАКЛИНАЮ ТЯ КРЕСТОМ ЖИВОТВОРЯЩИМ — СГИНЬ, РАССЫПЬСЯ, В ВОДУ УЙДИ, ОТКУДА ПРИШЁЛ!!!

И приход за ним взял разом, на все глотки:

— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его-о!..

Сильно. Честно скажу — сильно. Мужик с деревянным крестом вышел на обрыв против флота с артиллерией и работает не дрогнув. В той моей жизни такого попа взяли бы боцманом не глядя.

На палубах меж тем творилось расслоение. Ротные истово, поясно крестились. Для крещёной половины войска нас сейчас порицала небесная канцелярия, и им было не по себе. Старые ватажные ржали вполголоса и сплёвывали за левый борт. Медведевы гребцы кланялись куда-то мимо церкви, своему, речному. А молодой гридень из некрасовских обернулся к Гнусу:

— Дядька Гнус… а ну как вправду? Ну… сгинем?

— Кто, мы? — Гнус даже обиделся. — Малой, ты гром наш слыхал? Слыхал. Вот и попы слыхали, оттого и орут. А Кормчему ихнее «изыди» — что мёртвому припарка. У него уговор.

— Какой уговор?

— Известно какой. С Чернобогом, — буднично сказал Гнус. — Тот ему сталь да гром, а он тому чужую кровь. Чужие боги ему не указ.

Парень стал белее рубахи и перекрестился вдвое размашистей.

Так. Легенда работает, приход работает, дьякон вон кадило скоро оторвёт. Один я стою без дела. Непорядок.

— Малый ход. Право помалу, к берегу сажен на двадцать.

«Навь» покатилась к обрыву, и пение над водой дрогнуло: нечистая сила шла на сближение. Задние ряды прихода попятились. Поп — надо отдать ему должное — не двинулся ни на вершок, только крест поднял выше.

Я вышел на нос, чтоб меня видели и махнул всему честному собранию.

Обрыв озадаченно притих.

— Здорово, отче! — крикнул я через воду. — Складно поёте! Далеко слыхать!

— Не глумись, окаянный!!! — Поп грянул с новой силой, но в голосе, я расслышал, появилась первая трещинка недоумения. — Крестом тя заклинаю — СГИНЬ!!!

— Да погоди ты меня заклинать, дай слово сказать. — Я упёрся ногой в планширь. — Ты ж меня изгоняешь, отче, а сам небось не проверил — а ну как я не изгоняюсь? Давай по-честному попробуем. Гляди!

И я перекрестился широко так, лоб — живот — плечи, как деды учили, — и остался стоять, где стоял.

Над обрывом сделалась великая тишина. Дьякон забыл качать кадило, и дым пошёл вверх тонкой прямой ниткой. Старухи в первом ряду мелко закрестились. Кто-то из ребятни звонко, на весь берег, спросил: «Мамк, а чего он не сгинул?» — и на него зашикали.

Поп стоял с поднятым крестом и глядел на меня. Долго глядел. Потом медленно, очень медленно крест опустил.

— Ты… — Он поискал слово. — Ты крещёный, что ли⁈

— А ты думал! — Я развёл руками. — Отче, вы кого хоронить собрались? Вся река брешет — вы и поверили? Я тебе так скажу: брехне про меня верь через одну. Та, что про гром, — правда. Остальное — как сойдётся.

— А… — Поп поглядел на крест в своей руке, на меня, на приход, который таращился на нас, открыв шесть десятков ртов. — А про Чернобога?..

— А про Чернобога спроси у Чернобога. — Я усмехнулся. — Я его сам ни разу не видал. Мне, отче, с ним видаться некогда — у меня река немерена, дел невпроворот… Кстати, о делах! — Я перешёл на хозяйский тон, и это добило его окончательно: изгоняемый бес заговорил, как заезжий тиун. — Слушай сюда, погост! Мыта с вас на реке отныне нет — ни мне, ни князькам, никому! Воском торгуйте, куда торговали, вода чистая! А через пол месяца в