Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Устье будет сход — вся река съедется: князья, старосты, торговые. Уговариваться, как реку миром держать, чтоб шваль не лазила! Пришлёшь своего человека, отче, — попа ли, дьяка, — у погоста голос есть, и я хочу его на сходе слышать! Всё! Конец слова!

Тишина стояла такая, что слышно было, как на кладбище за оградой орёт одинокая ворона.

— Сход… — повторил поп. Он глядел на меня уже без креста, просто так, и в глазах его большая служебная гроза мешалась с большим человеческим любопытством. — Чуден день… Изгонял беса — а бес крещёный, да ещё на сход зовёт…

— Так пришлёшь?

— Пришлю! — рявкнул он вдруг сердито, по-хозяйски, и я понял, что этот придёт сам. — Пришлю, наёмник, не сумлевайся! Хоть погляжу вблизи, что ты за птица, — а то через воду не разберёшь, крестишься ты али отмахиваешься!..

— Вот и сговорились. Отваливай!

«Навь» покатилась от берега. Приход провожал нас всем фронтом — хоругви, разинутые рты, забытое кадило, — и уже на отходе я услышал, как за спиной попа старушечий голос внятно, на весь обрыв, подвёл итог:

— А крестится-то справно… Може, врут люди-то, а, батюшка? Може, он и не бес вовсе, а так — шалопутный?

Палуба легла от хохота. Гнус вытирал слёзы. Даже Рыжий издал звук.

Один только молодой некрасовский гридень не смеялся. Он стоял у борта, глядел то на меня, то на удаляющийся погост, и по лицу его было видно: в голове у парня сейчас тяжело, со скрипом, поворачиваются жернова. Крестился — и не сгинул. Чернобог — а крещёный. Бес — а мыт отменил.

— Не мучайся, малой, — посоветовал ему Гнус, отсмеявшись. — Я при Кормчем давно хожу и так тебе скажу. Понять его — ума не хватит ни у тебя, ни у меня, ни у попа того. Ты просто запомни главное.

— Чего главное?

— Он — наш. А остальное пущай Чернобог с Господом промеж себя разбирают, у них разговор давний.

До Твердцы оставалось полдня хода.

Глава 3

Старый Гостомысл не любил тихих вёсен.

Шумных не любил тоже — шумная весна это вода дурная, броды играют, вильцы лезут по большой воде, — но тихих не любил крепче. Тишина на порубежье не про отдых. Тишина — это когда кто-то затаил дыхание.

Нынешняя весна стояла тихая, как утопленник.

Он ехал вдоль засеки верхом, по гребню — как ходил каждое третье утро, — и читал свою межу. Засека стояла справно. Завалы обновлены с осени, колья свежие, на дубу у Лосиного оврага дозорная клеть, и в клети маячил Первуша. Он не спал, вертел головой, потому что службу знал. За засекой и полосой драного леса, лежала Твердца, а за Твердцой — чужая сторона, вильцева, откуда приходило всё худое, что он в жизни видал.

Но и там было тихо, что настораживало. Худое шло снизу, с Молгвы, и шло оно слухами.

Первый приполз с рыбаками: Устье-де осадили, Глеб-князь привёл орду вильцев, посад пожёг. Гостомысл тогда слухом этим повертел, как вертят подозрительную монету. Глеб — и вильцы? Свой князь — и лесные кровопийцы? Не вязалось.

А вскоре пришли новые слухи, и уже с трёх сторон сразу. Люди говорили, что осаду сняли. Пришёл-де с низовий кто-то на чёрных кораблях, и был при нём гром рукодельный. От грома того лодьи лопались, как гнилые бочки, а Глебова сила легла вся. Самого Глеба, бают, судили в Устье всем городом и ссекли голову на площади.

Вот тут старик слух вертеть перестал.

Потому что была у него своя проверка, надёжней всех рыбацких языков. Вепрь. Сосед через Твердцу, порубежный князь. Всю жизнь они с ним бок о бок: грызлись за покосы, судились за броды, а как из-за реки лезло лихо — вставали рядом, потому что иначе на меже не живут. И вот уж который день Вепрева сторона молчала. Гостомысл послал дозор посмотреть засеки. Дозор вернулся серый и доложил, что застава пуста. Не побита — ПУСТА. Ни людей, ни лодей, очаги холодные, добро вывезено. Значит, сотня ушла — вся, с князем, — ушла воевать и не вернулась.

Стало быть, слухи не врали. Там, внизу, легли и Глебовы, и Вепревы. Тот, с громом, съел двух князей разом — и сидит теперь на реке, ниже по течению, во всей силе.

— … батюшка воевода! Гостомысл Твердятич!

Он обернулся. Снизу, от городца, рысил Нечай — меньшой из дружинных, весёлый балаболка, каких на заставе держат для духу.

— Батюшка, там это… старшой твой приехал! Милонег Гостомыслич! С мельницы средний тоже! Тебя во дворе дожидают!

Ну ещё бы не дожидали.

Гостомысл тронул коня вниз, к городцу, и по дороге позволил себе подумать о сыновьях.

Сыновей у него было трое.

Старший, Милонег, сидел на вотчине, что Гостомысл ему отписал, когда делил нажитое. Крепкий был парень когда-то, на меже стоял неплохо. Осел. За спокойные годы оброс двором, мёдами, брюхом и бабьей роднёй. Топор его, сколько старик знал, висел в клети под шубами.

Средний, Житобуд, взял мельницу с угодьями. Торговался, молол, богател, судился с помольцами, и в глазах его старик давно уже видал одну только цену всякой вещи. Третий, Твердило, — этого он отдал в люди. Серебром снарядил и свёл в гридь к самому Изяславу на волока. Ходил слух — служит справно, в десятниках. Этот был из троих самый воинский… из троих.

Из четверых — второй по силе.

Про четвёртого в доме Гостомысла не говорили. Ни он не говорил, ни челядь при нём не смела, а сыновья и подавно. Был четвёртый — и нет четвёртого. Куда съехал, где носит — старик не спрашивал ни одного проезжего ни разу.

А слушал — каждого.

Мать бы их помирила, но умерла, когда четвёртому было семь, — с тех пор в доме говорил только он, Гостомысл, а он говорить не умел. Умел служить. Вот и выслужил: три сына при добре — и тишина в доме, вот такая же, как эта весна.

У ворот городца он спешился, кинул повод Нечаю. Со двора уже шли навстречу оба — Милонег, грузный, в наспех надетой брони, что сходилась на нём с горем пополам, и Житобуд, сухой, в кольчужке доброй, но сидевшей на нём, как хомут на козе.

— Батюшка! — Милонег дышал, как после подъёма в гору. — Слыхал⁈ С нижней заставы прибегали —