Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

Только прежде, чем он тебе ответит… — старик набрал воздуху, — … я своё скажу. Что одиннадцать лет сказать надо было.

Двор не дышал.

— При всех скажу. — Отец обвёл глазами стол: князя, обмерших старших сыновей, Осоку с дружиной, Кормчего, — и вернулся к младшему. — Я тебе тогда сказал: тебе землю дать — братьев съешь. Помнишь.

— Помню, — сказал Волк. Горло было сухое.

— Так вот. — Старик выпрямился ещё, хотя дальше было некуда. — Смотрю я нынче на сыновей своих. Один брюхо наел и от беды коней вьючил. Второй с ларцом бегал, покуда я к броду шёл. А третий… третий у Изяслава служит и носу сюда не кажет. — Он помолчал. — А четвёртый, которого я с одним топором за порог… четвёртый пришёл с реки — и привёз мне спасённую межу. И предателя покарал — за мои засеки. И стоял нынче передо мной, и силы за ним — полреки, а он… — голос у старика сорвался, и он додавил его: — а он у меня и горсти земли не попросил. Ни тогда. Ни теперь.

Старик поглядел на свои руки.

— Ошибся я, Твердислав, — сказал отец. — В тебе одном из четверых и ошибся. Прости, коли сможешь. А земля… — он поднял голову, — землю бери. И не сомневайся: хозяин из тебя выйдет получше, чем из меня отец вышел.

Волк сидел не шевелясь.

Одиннадцать лет он ждал этих слов — не зная, что ждёт. Наконечник, вросший под сердце, повернулся — и вышел, и стало больно так, как бывает больно только от выходящей стали, когда рану очистили.

Он медленно встал, потому что ноги держали плохо.

— Отец…

Голос не пошёл. Волк стоял перед седым стариком и не мог выговорить второго слова.

И тогда старик сам обошёл стол.

И обнял его аж до хруста, как в детстве. Волк услышал у самого уха глухое, в бороду:

— Вырос-то какой… Мать бы поглядела.

Двор взорвался.

Орала дружина, орали ротные, Гнус свистел в два пальца так, что с тына снялись галки, Осока лупил по столу ладонью, князь Борислав, ничего до конца не поняв, на всякий случай прослезился, — а поверх всего этого рёва Бес уже тянул чарку через стол:

— За хозяина калитки! За Твердислава Гостомысловича!!!

И только Кормчий не орал.

Волк поймал его взгляд поверх отцова плеча. Зверь сидел, вертел в пальцах чарку и смотрел на них с отцом со своей вечной прищуренной ехидцей.

И Волк вдруг понял — всё это было посчитано.

Всё. С самого начала. С разговора на воде у Крутца — «скоро я тебя с роднёй знакомить буду». Калитка, земля, имя при князе — да, дело, да, война, всё правда. Но зверь вёл сюда флот не только за калиткой.

Он спланировал этот вечер до каждого слова.

Кормчий чуть приподнял чарку.

И Волк поднял свою.

Глава 5

Обоз воротился с починков под вечер — и городец ожил, словно дом, когда в него вносят огонь.

Бабы вваливались в ворота с узлами, с ребятнёй на руках, с недоверчивым гомоном. Нечай, как ни велено было, всё ж проболтался по дороге и про гостей, и про воротившегося Твердислава, и теперь каждой требовалось всё увидеть своими глазами. Увидели. Заголосили. Кинулись — кто к мужьям, кто к печам. Вскоре двор было не узнать. Столы, что стояли сиротски, с вяленой рыбой да сухарями, обросли горшками, задымилась поварня, запахло кашей с салом, и девки в лучших платках уже шныряли между лавок, стреляя глазами в чёрных гостей.

А у бани выстроилась очередь.

Баню Осока затопил ещё днём, по воеводину слову, и теперь она работала, как хорошая кузня. Наши выходили оттуда красные, ошалелые, с прилипшими волосами, и первым вышел Гнус — распаренный до сияния.

— Всё, — объявил он двору, садясь за стол с достоинством архиерея. — Года три можно не мыться. Я впрок попарился. Веником меня тут один охаживал, дай бог ему здоровья, — я думал, помру. Два раза душа выходила, я её за подол ловил.

— А чего ж воротилась-то? — спросили от поварни. Спросила крепкая румяная баба с половником — жена Осоки, как я понял по тому, как Осока при её голосе подобрался.

— А куда ей, милая! — Гнус развёл руками. — Там, — он ткнул пальцем вверх, — таких столов не накрывают!

Двор грохнул. Осокинская жена зарделась и от полноты чувств бухнула Гнусу в миску черпак каши, от которого аж миска присела.

Пир пошёл всерьёз.

Я сидел на почётном месте, по правую руку от старика, пил мало и делал то, что делаю на всех пирах, — слушал. Двор гудел ладно. Порубежные с ротными уже перепутались за столами так, что не расплести. Некрас с Осокой на пару поминали какие-то общие броды — оказалось, служили в молодости под одним стягом, мир тесен, а река теснее. Бес учил молодого Нечая метать нож в столб — Нечай попадал через раз и сиял, девки у поварни следили за Бесовыми руками, забыв про горшки. Рыжий молча ел. Возле него сама собой образовалась стайка ребятни. Они сидели полукругом, смотрели, как он ест, и почему-то это было им интереснее всех Гнусовых баек.

А потом на него налетела девка.

Она возникла с крынкой наперевес — румяная, быстрая, с растрёпанной косой и таким голосом, что куры у тына присели:

— Это кто ж так гостя посадил, ироды⁈ В самый угол, к сквозняку! А ну двигайся, воинство! — Ребятня брызнула, как мальки. Девка утвердила крынку перед Рыжим, подбоченилась и оглядела его всего — с сапог до макушки. — Ба-атюшки. Это сколько ж тебя растили, такого? На тебя ж холста не напасёшься… Молока пей! Чего глядишь? Молоко пей, говорю, а то мёдом вас тут упоят, знаю я наших!

Рыжий поглядел на неё. На крынку. Взял. Выпил — всю, не отрываясь, потому что под таким взглядом не выпить было нельзя.

— Во-от, — удовлетворилась девка. — А теперь сказывай: тебя как звать?

Рыжий помолчал.

— Рыжий.

— Это не имя, это масть! — Она фыркнула. — Меня вон Веснухой дразнят, так я ж не откликаюсь… — Подумала и честно добавила: — Откликаюсь. Ну и ты откликайся. Рыжий так Рыжий, мне-то что, у меня конь Соловый — тоже не жалуется… Пирога хочешь?