Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— ВО! БАНЮ! — Гнус висел на борту и сиял. — Слыхали, братцы⁈ Нам баню топят! Кормчий, а я говорил — хорошие люди! Я порубежных завсегда уважал! У меня дед сам с порубежья был — во-о-от с таки-им копьём!..

— Это кто? — спросил отец.

— Это Гнус. — Волк вздохнул. — Привыкай, отец. Он теперь и до тебя доберётся.

* * *

Кормчий сошёл на берег, когда дружина уже смешалась с гостями.

Волк смотрел, как отец идёт ему навстречу, и ловил себя на том, что ему важна эта встреча. По-дурацки, по-мальчишески важно — как отец примет вожака. Одиннадцать лет прожил без отцова слова, а тут стоял и ждал, как малой у околицы.

Сошлись они у самой воды. Седой воевода и парень в простой рубахе встали в двух шагах друг от друга и молча глядели. Два зверя мерили один другого, не пряча этого занятия, и берег притих.

А ведь Ярик стал настоящим вожаком. После Устья он словно заматерел. Волк это еще давно отметил, а сейчас только подтверждал про себя.

— Ярослав, стало быть, — сказал отец.

— Гостомысл Твердятич, стало быть.

— Молод ты. — Отец отметил это с интересом. — Мне про тебя такое рассказывали, что я думал — тебе лет сто. И росту ты сажень.

— Брешут. Сто ещё не стукнуло.

Старик хмыкнул. Поглядел на флот, на чёрный флаг, снова на Кормчего.

— Сына моего под свою руку взял.

— Он мне друг, а не гридень. Моей руки тут нет. — Кормчий выдержал отцов взгляд, не мигнув. — А скажу тебе, воевода, как есть: из всех, кто со мной ходит, твой сын — первый клинок. В любом деле. Второго такого на реке нет.

У Волка в груди стиснуло и отпустило. А отец на один вздох прикрыл глаза, как давеча на берегу, и кивнул. Не Кормчему — себе.

— Ну, идём, гость. В ногах правды нет.

До городца шли всей толпой, вперемешку, и дорога успела сделать своё дело. Гнус пристроился к Осоке и уже дознался, что мёд у воеводы стоялый, пятилетний.

— Пятилетний! — Гнус аж приостановился. — Осока, друг, ты пойми, я ж не пьянства ради спрашиваю. Я ж по мёду знаток. Меня в Устье к бочкам не подпускают — боятся, что оценю лишнего.

— Оценщик, — хмыкнул Бес сзади. — Тебя от бочки в прошлый раз четверо оттаскивали.

— То не оттаскивали! То я показывал, как за бочку держаться надо, если что!

Порубежные заржали. Молодой Нечай, осмелев, спросил у Беса про шрам — и получил в ответ историю такой красоты, что даже Волк, слышавший её в шестом изводе, узнал не всё. Один Рыжий шёл молча, и порубежные на него косились с уважением особого рода: этот за всю дорогу не сказал ни слова, а топор у него сидел так, что слов и не требовалось.

А потом открылся городец, и Волк замолчал сам.

Двор детства оказался меньше, чем помнился. Вышка, что в памяти упиралась в небо, стояла обыкновенная — добротная дозорная вышка, каких он повидал сотню. Тын, через который малым перелезть было подвигом… нет, тын был тот же. Это плечи стали другие. У конюшни на том же гвозде висела сбруя. Лохматый пёс — не тот, но из того же помёта, поди, в пятом колене — брехал с цепи на чужих. И пахло двором, как пахло всегда: дымом, конём, смолой, сохнущим сеном.

Домом пахло.

Городец стоял пустой и хозяйничала одна дружина. Отец с порога начал распоряжаться, и видно было, что распоряжаться ему легче, чем говорить:

— Нечай — конно на починки, скажи Сбыславу: отбой, пусть ворочаются, да не громко скажи, без «слава-те-господи», а то бабы до ночи выть будут от радости… Осока — гонца к князю. Скажи беда миновала, воевода на двор просит. И к Милонегу на вотчину гони кого. Пусть едут. — Он помолчал и добавил суше: — Все пусть едут.

— Столы-то… — Осока поскрёб затылок. — Батюшка воевода, чем гостей-то? Бабы на починках, припас с обозом ушёл. Мёд есть, рыба вяленая есть, хлеба почитай нету…

— Тащи что есть.

Отец повернулся к гостям, и Волк впервые в жизни увидел, как этот человек смущается.

— Вы это… не обессудьте, гости. — Старик развёл руками, и руки эти не знали, куда деться. — Не ждали мы вас. Мы, по правде сказать… — он глянул на сына и договорил честно: — мы помирать собирались, какое уж тут угощение. Бабы в лесу, столы пустые. Чем богаты.

— Воевода. — Кормчий улыбнулся. — Нас на этой реке чем только не встречали. Стрелами встречали. Крестным ходом гоняли. Данью откупались, аж телегами везли. — Он кивнул на двор. — А чтоб человек столы пустые извинял, потому что помирать собирался, а не блины печь, — такое впервой. Мёд есть? Есть. Стало быть, богато.

Старик поглядел на него и что-то у отца в глазах ещё раз перевесилось.

Столы сдвинули из козел и досок посреди двора. Мёд вынесли в запечатанной корчаге, и Гнус при виде печати издал звук, каким встречают родню с того света. Кормчий распорядился выкатить вяленое мясо, сухари и другую снедь из устьевских запасов. Вышло не пиршество, а походный стол, за какими едены лучшие обеды на свете.

Сели без чинов, но чин сложился сам. Отец во главе, по правую руку Кормчий, по левую Волк, дальше вперемешку — Осока, Некрас, десятники, и до самых ворот гудела дружина с ротными.

И пошёл рассказ.

Начал его отец с вопроса: «Ну. Сказывайте, как оно было, с самого начала», — и назад дороги не стало. Рассказывали все разом, в лицах, отнимая друг у друга лучшие куски.

— … ты, дядька Осока, главное пойми: плотина ихняя реку запирала, а на плотине — орда! — Гнус чертил по столу пальцем. — И вот Кормчий говорит: жечь будем. Собрали мы четыре струга битых, набили смольём, соломой, всякой горючкой — брандеры называется, слово такое, я выучил… И повели их на плотину. В упор повели!

— Как — повели? — не понял Осока. — Кто повёл-то? Они ж гореть должны!

— Так мы и повели! — Гнус ткнул себя в грудь, потом в Беса, потом в Рыжего. — Я на одном, энтот чёрт на другом, Рыжий на третьем! А на