Читать книгу - "Ты - мой шторм - Яра Славцева"

но неприятный. Крови много, мышцы, кажется, целы. Повезло. Или наоборот — не настолько, чтобы отлежаться дома и не бесить меня своим присутствием на квадратный метр.

— Садитесь, — сказала я, показывая на кушетку.

— Я не маленький.

— Это не приглашение поспорить. Это часть лечения.

— Как страшно.

— Вам будет страшнее, если я решу шить без анестезии.

Он сел, не отрывая от меня взгляда. И это, конечно, никак не помогало концентрации. Я мыла руки, раскладывала инструменты, набирала лидокаин, а сама слишком отчётливо ощущала его присутствие: мокрая одежда, запах дождя, соль на коже, тепло большого тела в маленькой комнате. Есть мужчины, которые просто занимают пространство. А есть такие, которые его меняют. После них воздух уже другой.

— Куртку снимите, — сказала я.

— Звучит подозрительно.

— Коршунов, ещё слово — и зашивать буду крестиком.

— Интересный у тебя флирт.

— Это не флирт. Это угроза.

Он медленно стянул куртку, потом свитер через голову — осторожно, чтобы не задеть руку. И вот тут моя нервная система окончательно решила, что приличия — пережиток. Потому что под свитером оказался он. Весь. Широкие плечи, мокрая кожа, сильная грудь, старые шрамы на ключице и рёбрах, живот без грамма лишнего, тот самый вид мужского тела, который не делается в спортзале ради зеркала, а просто получается от жизни, тяжёлой работы и привычки таскать людей из воды.

Я отвела взгляд на секунду позже, чем следовало.

Он это заметил. Конечно, заметил. У мужчины с таким лицом вообще, кажется, нет ни одного тупого органа чувств.

— Что? — спросил он тихо.

— Ничего.

— Врёшь.

— А вы слишком довольны собой для человека, который сейчас истечёт кровью на мой чистый стол.

— Ты смотрела.

— Я медик. Это профессиональное.

— На пресс?

— На возможные повреждения.

— Очень внимательно.

— Господи, заткнитесь.

Он усмехнулся — едва заметно, но достаточно, чтобы мне захотелось швырнуть в него бинтом и поцеловать одновременно. Что, конечно, было медицински не рекомендовано.

Я подошла ближе с ватой и антисептиком. Он поморщился, когда я начала очищать края раны.

— Больно?

— Нет, я просто люблю шипеть на женщин ночью.

— Это заметно.

— А ты любишь делать вид, что тебя не трясёт.

Я замерла.

— Меня не трясёт.

— У тебя руки напряжены.

— Потому что вы много болтаете.

— Потому что ты нервничаешь.

— Из-за пореза? Вряд ли.

— Из-за меня?

Я подняла глаза. Очень медленно.

— Коршунов, вы сейчас серьёзно?

— А ты?

— Я сейчас держу иглу. Это должно вас насторожить.

Он смотрел на меня так, будто вопрос уже был не про флирт. Будто он действительно пытался понять, что со мной происходит. Это было хуже любого подката. Я не умела защищаться от честного интереса.

Я вколола анестезию резче, чем требовалось.

— Ай, — спокойно сказал он.

— Жаль, — сказала я. — Не помогло.

Первые пару стежков мы молчали. За окном завывал ветер, где-то в трубах гудело, лампа слегка дрожала. И вдруг до меня дошло, что Яр ведёт себя странно. Не дёргается, не морщится, не жалуется — это как раз в его стиле. Но слишком внимательно прислушивается ко всему вокруг. К щелчку выключателя в коридоре. К скрипу окна. К тому, как замолкает за дверью дом. Словно боль в руке его вообще не интересует. Интересует что-то другое.

— Вы боитесь? — спросила я раньше, чем подумала.

— Нет.

— Врёте.

— С чего ты взяла?

— Вы напряжены не из-за боли.

— Какая ты наблюдательная.

— Не увиливайте.

Он молчал секунды три. Потом сказал, глядя не на меня, а в стену:

— Не люблю тишину.

Я остановилась. Игла застыла у его кожи.

— Вот это поворот, — тихо сказала я. — Человек-шторм боится тишины?

— Не боится. Не любит.

— Это разные вещи?

— Для тебя — может быть. Для меня — нет.

Я снова продолжила шить, уже медленнее. Не потому, что рана требовала. Потому что внутри что-то сдвинулось. Когда люди открывают не красивые раны, а те, которые давно встроены в характер, это всегда звучит иначе. Не драматично. Не эффектно. Просто как правда, которую больше не хочется таскать одному.

— Почему? — спросила я.

— Потому что после плохих новостей всегда сначала тишина.

Я подняла на него глаза.

Он тоже посмотрел на меня.

— И потому что в тишине слышно, о чём ты думаешь на самом деле.

В комнате стало так тихо, что, кажется, даже ветер за окном притормозил из любопытства.

— А о чём вы думаете на самом деле? — спросила я почти шёпотом.

— Сейчас?

— Да.

— Что у тебя очень красивые губы для человека, который так часто ими угрожает.

Я вдохнула слишком резко. Игла дрогнула. Он даже не поморщился. Вот сволочь.

— Это был нечестный ответ, — сказала я.

— Зато правдивый.

Мы снова замолчали. И вот теперь уже тишина стала не пустой. Она была плотной, как тёплый мрак перед грозой. Я чувствовала его колено у своего бедра, его дыхание, его взгляд, который не отпускал даже тогда, когда я смотрела на рану. Такие моменты нельзя растягивать. И нельзя обрывать. Они как волна: если вовремя не нырнёшь, собьёт с ног.

Когда я закончила последний шов и потянулась за бинтом, он вдруг поймал меня здоровой рукой за запястье. Не грубо. Но так, что я сразу замерла.

— Ника.

Господи, опять это моё имя его голосом. Когда-нибудь я подам на него в суд за использование запрещённых интонаций.

— Что? — спросила я, и голос у меня предательски сел.

— Ты всегда убегаешь в шутку, когда становится слишком близко?

— А вы всегда лезете туда, куда вас не звали?

— Да.

— Какой удивительный талант.

— Ты не ответила.

— А вы не спросили вежливо.

Он потянул меня чуть ближе. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы я почувствовала его тепло между коленями, его запах, его силу, от которой у меня сердце вдруг стало биться не в груди, а где-то в горле.

— Вежливо, Белова? — спросил он хрипло.

— Попробуйте, Коршунов.

Его взгляд упал на мой рот. Мой — на его. Вот так глупо и просто. Никакой высокой литературы. Только два человека, которые слишком долго ходили кругами вокруг взрывчатки.

В дверь постучали.

Мы отпрянули так резко, будто