Читать книгу - "Ты - мой шторм - Яра Славцева"

— Тогда зачем говорите?

— Чтобы потом не молчать, если с тобой что-то случится.

Вот тут она замерла по-настоящему. Будто услышала не то, что я сказал, а то, что не договорил. И это было лишним. Опасным. Слишком честным.

Я развернулся раньше, чем успел сделать ещё какую-нибудь глупость, и вышел на улицу. Ветер сразу ударил в лицо, возвращая привычную ясность. Но ясность была уже не полной. В ней появилась женщина с чёрным юмором, глазами человека после пожара и руками, которые умеют возвращать людей с края.

Плохая новость заключалась в том, что меня к ней тянуло.

Хуже было то, что, кажется, её тоже.

Глава 3 Ника

Есть мужчины, рядом с которыми женщина чувствует себя тонкой, воздушной и немедленно хочет купить новое платье. А есть такие, рядом с которыми хочется либо материться, либо целоваться, либо вызвать МЧС заранее. Яр Коршунов был из второй категории, причём настолько ярко, что, кажется, уже сам по себе нарушал технику безопасности.

После его ухода в медпункте стало тихо. Не потому, что он шумел — наоборот, Яр двигался как человек, который привык экономить даже звуки. Просто некоторые люди забирают с собой весь кислород, сами того не замечая. И ты потом стоишь посреди процедурной с историей болезни в руках, смотришь на дверь и злишься так, будто это очень помогает не думать о его пальцах, голосе и взгляде, в котором было слишком много того, чего я не хотела распознавать.

— Он тебе понравился, — невозмутимо сказала Лидия Сергеевна, перебирая перчатки.

— У меня была и чума. Это не значит, что она мне нравилась.

— А вот это уже интересная формулировка.

— Он невозможный.

— Да.

— Грубый.

— Да.

— Самоуверенный.

— О, бесконечно.

— И смотрит так, будто знает про меня то, что я сама не хочу знать.

Лидия Сергеевна наконец подняла голову и улыбнулась — не насмешливо, скорее устало-мудро.

— Значит, дело плохо.

Я фыркнула, но ничего не ответила. Потому что дело и правда было плохо.

В тот день дождь взял перерыв, и город вдруг оказался почти нарядным. Мокрая брусчатка блестела, как свежая рыба, на прилавках у рынка лежали горы серебристой кильки и креветок, дети гонялись за чайками, туристы фотографировали маяк так, будто он был знаменитостью. Я шла домой после смены с пакетом продуктов и чувствовала себя странно пустой. Не несчастной, не сломанной, не уставшей до тошноты — просто пустой. Будто кто-то вымел из меня весь привычный шум и оставил только ветер.

Снимать комнату над медпунктом было удобно, но душно для головы. Поэтому вечером я вышла к набережной. Здесь всё было слишком кинематографично для реальной жизни: мокрые перила, ржавые цепи, лодки, стучащие бортами, сизый горизонт, в котором море и небо делали вид, что они одно и то же. Я села на лавку, натянула рукава на ладони и уставилась на воду. Она была тёмная, живая, злая даже в спокойствии. Море всегда напоминает мне людей с красивыми лицами и разрушительными привычками.

Иногда мне кажется, что выгорание — это не когда ты больше не можешь. Это когда можешь всё то же самое, но внутри уже ничего не двигается. Все реакции на месте: руки работают, голос ровный, решения быстрые. А радость, страх, нежность, желание — как будто через толстое стекло. Видишь, понимаешь, но не дотянуться. И самое мерзкое, что окружающие считают это силой.

— Не лучшее место для задумчивости, — раздался голос справа.

Конечно. Кто ещё. Я даже не удивилась. Просто повернула голову и увидела его — в тёмном свитере, с курткой на плече, с лицом человека, который не умеет появляться нейтрально. Он, кажется, вообще не знал, как быть просто мужчиной на фоне пейзажа. Всё в нём было слишком: слишком надёжное, слишком тяжёлое, слишком мужское, слишком живое для моей нервной системы.

— Вы что, следите за мной? — спросила я.

— Мечтаешь.

— Тогда почему вы всё время материализуетесь рядом?

— Город маленький. А ты выбираешь самые глупые места.

— Я сижу на лавке, Коршунов. Не на льдине в океане.

— Пока.

Он сел рядом, не спрашивая разрешения. И в этом было что-то возмутительное и почему-то естественное. Будто если уж у моего личного дурного решения должно быть лицо, то пусть будет именно это.

Несколько секунд мы молчали. Ветер трепал мои волосы, его — тоже, но он выглядел так, будто штормы в принципе для него разновидность укладки. Это бесило.

— Вы всех в городе воспитываете или только меня? — спросила я.

— Только тех, кто нарывается.

— То есть у вас ко мне индивидуальный подход. Трогательно.

— Не обольщайся.

— Уже поздно.

Он повернул ко мне голову. Совсем чуть-чуть. И я физически почувствовала этот взгляд на коже, как солёную воду на ожоге.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Чтобы отпугивать опасных мужчин? Да.

— Помогает?

— Пока статистика слабая. Один сидит рядом.

Он тихо выдохнул, и я не сразу поняла, что это почти смех. У Яра, оказывается, был смех. Не щедрый, не лёгкий — редкий, хриплый, как будто привыкший появляться в организме контрабандой. От этого он действовал ещё хуже, чем его злость.

— Лидия Сергеевна сказала, ты со скорой ушла, — произнёс он после паузы.

— А она, я смотрю, ведёт активную просветительскую деятельность.

— Здесь все всё друг о друге знают.

— Кошмар.

— Привыкнешь.

— Не факт, что я хочу.

Он кивнул. Смотрел на море. Профиль у него был такой, будто его вырезали из камня, а потом зачем-то научили дышать. Я отругала себя и отвернулась. Нельзя так смотреть на мужчину, который уже опасен. Особенно если ты и без того профессионально принимаешь плохие решения под давлением.

— Почему ушла? — спросил он.

Я могла сказать: устала. Могла отшутиться. Могла послать его. Вместо этого почему-то ответила честнее, чем собиралась.

— Потому что в какой-то момент начала надеяться, что вызовов будет меньше, если кто-то просто не доживёт до утра.

Он не повернулся, но я увидела, как у него напряглась челюсть.

— А потом поняла, что это уже не усталость.

— Нет, — тихо сказал он. — Это когда тебя слишком долго рвало на части, а ты делала вид, что так и надо.

Я посмотрела на него. Он всё ещё не смотрел на меня.