Читать книгу - "Ты - мой шторм - Яра Славцева"

вытащили системой внутреннего самосохранения. Правильный мальчик.

— Повязку покажите, — сказала Ника уже деловым тоном.

— А «пожалуйста»?

— Не наглейте.

— Ты меня вчера почти поцеловала, а сегодня уже на «вы».

— Я вас вчера почти задушила, если что.

Она сняла повязку уверенно, аккуратно. Кончики пальцев касались моей кожи так, будто ничего особенного не происходило. Но по тому, как она слишком внимательно смотрела на шов и слишком ровно дышала, я понял: происходило. Ещё как.

— Хорошо заживает, — сказала она.

— Это потому, что у меня сильный организм.

— Это потому, что я умею шить. Не присваивайте себе чужие заслуги.

— Жестокая женщина.

— И вы всё ещё здесь.

— Вот это и пугает.

Она подняла на меня взгляд. И на секунду у неё дрогнули губы. Не улыбка — почти. С ней всё было в этом режиме: почти-поцелуй, почти-нежность, почти-исповедь. Будто нас обоих всё время кто-то держал за шиворот в шаге от края.

— Сегодня вечером шторм усилится, — сказала она, бинтуя руку. — Не геройствуйте.

— Это ты мне сейчас медицинское предписание выписываешь?

— Это я вам здравый смысл навязываю.

— Поздно. Он у меня в юности утонул.

— Вижу.

Я смотрел на её ресницы, на сосредоточенный изгиб рта, на тонкие пальцы. И понимал, что если немедленно не скажу что-то идиотское, то просто наклонюсь и сделаю глупость.

— У вас в городе, — сказала она внезапно, — сплетни распространяются быстрее инфекции.

— И?

— И, кажется, мы уже местная развлекательная программа.

— Сочувствую городу.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

Она завязала повязку чуть туже, чем надо. Нарочно. Конечно. Я едва заметно улыбнулся.

— Тебя это пугает? — спросил я.

— Что именно?

— Что люди говорят.

— Меня пугает, что я вообще замечаю, что они говорят. Обычно мне плевать.

— А сейчас?

— А сейчас я думаю, что, если ещё одна продавщица назовёт меня «невестой Коршунова», я совершу уголовное преступление прямо у кассы.

Я не выдержал и всё-таки рассмеялся. Тихо, коротко, но по-настоящему. Она подняла голову и уставилась на меня так, будто поймала дикое животное за чтением стихов.

— Ух ты, — сказала она. — Так вы всё-таки умеете.

— Что?

— Смеяться. Я уже думала, у вас эта функция в заводской комплектации не шла.

— Только в редких случаях.

— И я, значит, редкий случай?

— К сожалению.

Мы снова оказались слишком близко. Её ладонь всё ещё лежала у меня на запястье. Моя рука — в её руках. Вещь сама по себе безобидная, если не учитывать, что от одного этого касания у меня внутри медленно, опасно рушился весь продуманный режим выживания.

Я хотел что-то сказать, но снаружи хлопнула дверь, в приёмной кто-то застонал, и Лидия Сергеевна громко позвала:

— Ника! Пьяный с крючком в щеке!

Ника закрыла глаза.

— Ну конечно. Почему бы и нет.

Потом посмотрела на меня.

— Всё. Вы свободны. Идите портить нервы другим.

— А если я не хочу другим?

— Тогда это уже домогательство.

— А если я серьёзно?

— Тогда тем более.

Она развернулась и ушла в коридор. А я остался стоять в процедурной, как взрослый, казалось бы, мужик, которого только что аккуратно выставили за дверь не потому, что он не нужен, а потому, что ещё немного — и будет хуже.

День тянулся тяжело. К вечеру небо опустилось ниже, море потемнело, ветер набрал в лёгкие солёной злости. Мы готовили станцию к ночному предупреждению: проверяли моторы, рации, страховочные жилеты, генератор. Обычная работа. Руки заняты — голова меньше думает. Почти.

Около девяти заглох свет на дальнем пирсе. Через полчаса сорвало рекламный щит у дороги. В десять поступил вызов от семьи на окраине: у старика прихватило сердце, а дорогу подтапливало уже так, что машина скорой могла не пройти. Миша позвонил мне сам.

— Яр, — сказал он быстро, — нам надо туда добраться через старый съезд. Там уже месиво.

— Кто едет?

— Я и Ника.

— Нет.

Пауза.

— Что — нет?

— Ждите меня у медпункта.

Когда я подъехал, она уже стояла под навесом в плаще, с сумкой через плечо, вся собранная, как заряд. Увидела меня — и сразу вспыхнула глазами.

— Вы с какой стати командуете?

— С той, что дорогу там уже размыло.

— И?

— И ты поедешь со мной.

— Это не тюрьма, Коршунов.

— Нет. Это шторм. Разница в том, что шторму всё равно, насколько ты независимая.

— Ненавижу ваш тон.

— Отлично. Полезай в машину.

Она открыла рот, чтобы ответить что-нибудь прекрасное и убийственное, но в этот момент грянул гром так близко, что стекло зазвенело. Мы оба на секунду подняли головы. Небо было чёрным, как мокрая сажа.

— Потом поругаемся, — сказал я.

— Я запомнила.

Она села в машину так, будто делала одолжение миру. Я молча тронулся с места. Миша махнул нам вслед и остался с Лидией Сергеевной на крыльце — решать, как прикрывать остальные вызовы.

В салоне пахло сырой тканью, лекарствами и ею. Ника пристегнулась резко, с той злостью, которая у неё иногда выглядела почти как стыд.

— Вы всегда считаете, что лучше знаете, что мне делать? — спросила она, глядя в лобовое стекло.

— Нет. Только когда это правда.

— Боже, какой вы невыносимый.

— Мне говорили.

— И всё равно не лечитесь.

— Поздно.

Дождь хлестал по стеклу так густо, что фары будто шли не через воздух, а через воду. Дорога к окраине вилась вдоль пустыря, потом уходила между холмами. Под колёсами чавкала грязь. Ветер толкал машину в бок. Я держал руль крепко и боковым зрением видел, как Ника вцепилась пальцами в ручку двери.

— Боитесь? — спросил я.

— Нет.

— Врёшь.

— Я не боюсь. Я просто не люблю, когда мир пытается меня сожрать с ландшафтом заодно.

— Понимаю.

— Неужели?

— Да.

Она посмотрела на меня. Долго. И я вдруг понял, что в темноте, под стук дождя, мы выглядим как люди, которые давно вместе. Это было настолько опасно, что захотелось остановить машину и выгнать обоих обратно в реальность.

— Вы всегда такой спокойный в плохую погоду?

— Нет. Просто знаю, где она врёт.

— Погода врёт?

— Ещё как. Сначала делает вид, что просто шумит, а потом вырывает