Читать книгу - "Ты - мой шторм - Яра Славцева"

остался его голос. Его взгляд. Его «Ника», сказанное так, будто это было не имя, а риск.

Я легла и уставилась в потолок.

Вот так это и начинается, сказала я себе. Не с поцелуев. Не с музыки. Не с красивой уверенности. А с мужчины, который бесит тебя до дрожи, кормит ухой, смотрит так, будто у тебя внутри пожар, и просит не ходить к воде одной.

То есть, в сущности, с катастрофы.

Глава 4 Яр

Я не люблю, когда в моей жизни появляется что-то, что нельзя заранее просчитать по ветру, течению и вероятности идиотизма. С водой всё честнее: если она хочет тебя убить, она не строит из себя недотрогу. С людьми хуже. Особенно с женщинами, у которых тёмные глаза, язык как наждак и привычка смотреть так, будто ты — последняя сигарета на войне: вредно, но очень хочется.

После того ужина я два дня специально не заходил к медпункту. Не потому, что боялся. Конечно, нет. Я просто был взрослый, разумный мужчина, который отлично понимал: если тебя тянет к женщине так, будто тебя за грудину подцепили багром, лучше держать дистанцию. На деле это выглядело как идиотизм. Я объезжал улицу длинной дорогой, отправлял Глеба с бумагами, пил кофе в другом конце набережной и всё равно думал о ней с раздражающей регулярностью — как о боли в старом переломе: вроде жить можно, но на погоду ноет.

Город, разумеется, всё замечал. В маленьких местах люди питаются двумя вещами: рыбой и чужим напряжением.

— Ты что, поссорился со своей фельдшерицей? — спросил меня Костя на станции, не отрываясь от мотора.

— Она не моя.

— Значит, ещё интереснее.

— Ещё одно слово — и ты поедешь менять буйки в одиночку.

— Вижу, больно попал.

Я швырнул в него ветошью. Он увернулся с той ловкостью, которая появляется только у тех, кто давно знает твои привычки и не воспринимает угрозы всерьёз.

На третий день поднялся ветер. Не шторм, но уже с характером: злой, косой, с привкусом дождя и железа. Я стоял на причале, проверяя крепления у катера, когда по рации передали, что двое подростков полезли на дальний волнорез за «красивыми фотками», а теперь один не может спуститься — ногу повредил, второй в панике. Я даже не удивился. Человечество выжило не благодаря разуму, а вопреки ему.

Мы с Глебом прибыли туда почти одновременно с медпунктом. И конечно, из машины первой выскочила она.

Ника была в тёмной ветровке, волосы убраны в хвост, лицо сердитое ещё до того, как началось. Мне иногда казалось, что её злость — это не реакция, а способ не рассыпаться. Она захлопнула дверцу ногой, на ходу натягивая перчатки, и увидела меня. По её лицу скользнуло то же выражение, что, вероятно, было и у меня: «ну да, конечно, кто бы сомневался».

— У вас абонемент на мои вызовы? — спросила она, подходя.

— У тебя на мои, судя по всему, тоже.

— Это уже начинает выглядеть неприлично.

— Для приличий ты слишком громкая.

— А вы слишком большой, чтобы прятаться.

Она окинула взглядом волнорез, где на мокрых камнях действительно застряли двое пацанов — один сидел, обняв колено, второй метался рядом, как чайка с тревожным расстройством. Волна била снизу, ветер свистел в щелях между бетонными блоками.

— Спуск опасный, — сказал я. — Мы спустимся с той стороны. Носилки не пройдут, нужен жёсткий щит.

— У мальчишки, скорее всего, вывих или перелом, — быстро отозвалась Ника. — Если он сорвётся, я вас сама реанимировать не буду, предупреждаю.

— Какая жаль.

— Не заигрывайте, Коршунов. Это вам не идёт.

— А тебе идёт командовать.

— Я и не пытаюсь выглядеть милой.

— Это заметно.

Она фыркнула, но уголок её губ дёрнулся. Я заметил. И зря заметил, потому что мне тут же захотелось увидеть это снова. Вот так люди и погибают: сначала думают, что просто смотрят.

Спуск был мерзкий. Скользкий бетон, водоросли, вода брызжет в лицо, ветер пытается переставить тебе ноги без твоего согласия. Я пошёл первым, за мной Глеб с щитом, Ника — следом, хотя я сказал ей остаться наверху. Она, разумеется, не осталась. Я даже не удивился. Некоторые женщины созданы, чтобы носить красивые серьги и говорить «ой». Эта была создана, чтобы влезать в самый рискованный участок операции и потом злиться, если ей скажут спасибо.

— Если упадёшь, — бросил я через плечо, — я тебя не понесу.

— Конечно. Вы сначала прочтёте лекцию о моём моральном облике.

— Это обязательно.

— Тогда я, пожалуй, выживу вам назло.

Мальчишка оказался бледный, насмерть перепуганный, с распухшей лодыжкой. Второй чуть не ревел и тараторил, что они «просто хотели снять красиво». Я посмотрел на них и коротко подумал, что современная цивилизация изобрела слишком много способов умереть тупо и с контентом.

Ника присела рядом с раненым и мгновенно поменялась. Голос стал ниже, спокойнее. Руки — мягче. Даже выражение лица перестало быть колючим. Я видел такое раньше у хороших спасателей: на живых, напуганных и слабых они никогда не тратят лишнюю жесткость. Только на равных. Или на тех, кто осмелился стать опасно важным.

— Смотри на меня, — сказала она мальчишке. — Как зовут?

— Илья.

— Отлично, Илья. Я Ника. Ты сейчас будешь дышать и не геройствовать. Это редкий шанс в твоём возрасте — воспользоваться мозгом.

Парень нервно хихикнул.

— Болит?

— Да.

— И будет ещё, когда я потрогаю. Так что можешь заранее ненавидеть меня, я привыкла.

Я отвернулся будто бы проверить канат, потому что смотреть на неё в такие моменты было опасно. У неё становился другой рот. Другой взгляд. Вся она делалась не мягче — нет, это не про Нику, — а точнее. Как лезвие, которое кто-то вытер насухо.

Мы подняли мальчишку наверх без приключений, если не считать того, что его друг на середине спуска начал скулить громче сирены. Уже на площадке Ника велела усадить пострадавшего, осторожно зафиксировала ногу и только потом выпрямилась, потирая поясницу. Ветер тут же швырнул ей в лицо прядь волос. Она с досадой убрала её тыльной стороной ладони, и в этот момент я почему-то слишком ясно представил, как эти волосы выглядят распущенными, мокрыми, у меня на подушке.

Плохая мысль. Очень плохая.

— Вы чего зависли? — спросила она, не глядя на меня. — Первый раз