Читать книгу - "Маньчжурский гамбит. Том 5 - Павел Барчук"

лошадь и повел ее к коновязи, что-то приговаривая на ходу. То ли успокаивал, то ли отчитывал. Закоченевшими руками набросил на Марусин круп спасительную попону. Схватил пучок соломы, принялся яростно растирать взмокшую кобылу.

Манджгаладзе огляделся, заметил меня и Гастона, сидящих на крыльце лазарета, сразу двинул к нам. Подошёл, остановился, не зная, как начать. Его взгляд скользнул по моим перепачканным чужой кровью рукам, перескочил к закрытой двери лазарета.

Грузинский аристократ порывисто вскинул руку, словно хотел схватить меня за плечо, но вовремя сдержался. Пальцы сжались в кулак. В глазах Михаила отчетливо читался самый настоящий страх. Он до одури боялся задать вопрос про Тимоху.

— Павел Александрович…

— Все хорошо, — оборвал я Михаила. — Ступай к Арине в кухню, пусть напоит тебя горячим чаем. Тимофей в операционной, ждем.

Грузин молча кивнул, развернулся и пошел к столовой. Было видно, что он сильно переживает за Тимоху, но, как и я, понимает, что от нас сейчас ничего не зависит, а потому страдает еще больше.

Гастон сделал длинную затяжку. Выдохнул дым в морозный воздух. Его появление Манджгаладзе, как и душевные терзания оного, вообще не волновало.

— Как твой друг, князь? — спросил он по-русски. Голос ровный, только в конце фразы немного дрогнул.

Забавно, танкист упорно продолжал мне «тыкать», хотя в его родном языке точно есть уважительное обращение «вы». Он понимает разницу между этими двумя местоимениями. Возможно, дело было в обстоятельствах, которые стали причиной нашего знакомства. Сложно соблюдать условности в общении с человеком, который рядом с тобой всего лишь час назад бил морды всякой швали.

— Шьют, — коротко ответил я.

— Шьют — это bon. — уверенно заявил француз.

— Хорошо? — переспросил на автомате, — Да, наверное действительно хорошо.

Помолчали еще пару секунд. Причем молчание было настолько естественным, что не напрягало ни меня, ни Гастона. Будто мы с ним старые друзья, которые вышли покурить на порожки.

Я повернул голову, наблюдая за этим странным человеком. Хотелось рассмотреть его повнимательнее. В кабаке нам было явно не до подробного изучения друг друга.

Выглядел Гастон лет на тридцать, может, чуть больше. Война людей старит. Светлые волосы налипли на лоб. Скулы острые. Правая щека рассечена — тонкий, ровный шрам, явно от полевого хирурга. Под распахнутым воротом — белый рубец на ключице, шире пальца. Знатно французу досталось в свое время.

— Почему ты вмешался, князь? — спросил он внезапно.

Я удивленно поднял брови. Не совсем понял контекст вопроса. Вмешался конкретно куда? В ситуацию, когда танкиста могли отправить к праотцам? Или вообще в драку?

— Ты хотел вытащить меня, — уточнил Гастон. — Я это сразу почувствовал. Мне оставалась peut-être минута. Может, две. И ты не дал им нанести удар. Зачем?

— Ты мне нужен, — ответил коротко, будто речь шла о чем-то обыденном, вполне ожидаемом.

— Я? — Гастон криво усмехнулся. Затянулся, выдохнул в сторону. — Ты уверен, князь? Пьяница из «Убежища»? Ridicule.

— Совсем ничего смешного, — прокомментировал я последнюю фразу лягушатника, сказанную на французском, — Ты же танкист, верно?

Гастон замер. Не вздрогнул — именно замер. Папироса остановилась на полпути к губам. Дым потёк между пальцев. Мой новый знакомец явно не ожидал именно такого вопроса. Более того, данная тема его почему-то сильно поддернула.

Француз медленно повернул голову ко мне. Впервые за весь разговор посмотрел прямо в мое лицо. Глаза у него оказались серо-голубые, очень светлые. На фоне красных из-за полопавшихся сосудов белков это особенно выделялось.

— Кто тебе сказал? — мрачно поинтересовался Гастон.

— Михаил, — кивнул я в сторону, куда удалился Манджгаладзе.

— И что, mon prince, тебе нужен танкист? В Харбине?

— У меня есть танк. Логично, что для танка необходим человек, который умеет с ним управляться.

Честно говоря, не хотелось пускаться в долгие витиеватые объяснения, где надо издалека подходить к основному вопросу. Не было сил на все эти пляски с бубнами. Поэтому и рубанул как есть.

Француз смотрел на меня, не моргая, несколько секунд, а потом начал смеяться. Тихо, без звука. Только плечи затряслись, и из груди пошёл сиплый сдавленный звук, который постепенно перешел в громкий хохот. Пришлось ждать, пока этот белобрысый кретин наржется.

— Le tank, — выдавил Гастон наконец. — В Харбине. У русского князя. Бордель, тиф, опиум — у всех есть. А у этого — tank. Quelle merveille.

— «Рено». ФТ-семнадцать, — сказал я ровно. — Башня крутится. Пушка тридцать семь миллиметров, короткоствольная. На ходу. Под брезентом стоит в товарном вагоне. Могу показать.

Гастон резко, в одно мгновение, стал серьезным.

Смешок оборвался, словно лопнула перетянутая струна. Взгляд моментально приобрел свинцовую твердость, выдавая человека, привыкшего смотреть смерти в лицо через узкую смотровую щель бронелиста. Профессионал проснулся, задвинув забулдыгу далеко на задний план.

Гастон смотрел на меня и вообще не замечал, как тлеет папироса. Жар уже подобрался к пальцам, но лягушатник этого не чувствовал.

Я наклонился к нему, аккуратно вытащил окурок, бросил в снег. Француз даже не моргнул.

— ФТ-семнадцать, — повторил он медленно. Тихо, для себя. — Char Renault. Le char de la victoire.

— Колесница победы? — я небрежно пожал плечами. — Возможно. Не знаю. Если вы считаете его таковым, на здоровье. Знаю одно: у меня есть тяжелая боевая машина, и мне нужен человек, который расскажет, что с ней делать. Как заводить, заправлять, чинить, стрелять. Я не прошу воевать за князя Арсеньева. Было бы неплохо, если бы ты научил моих людей. Тебе будут платить, кормить, одевать. Хорошая сделка, не находишь?

Гастон прищурился, будто пытался просканировать мое нутро.

— Сколько ты в Харбине, князь?

— Чуть больше месяца.

— А я — год и три, — француз покачал головой. — Видел слишком многое в этом городе. И мне не верится, что у тебя есть танк.

— Хорошо, покажу тебе. Как только дождемся конца операции и будет понятно, что с Тимохой.

— Я был под Суассоном, — сказал вдруг Гастон, не глядя на меня. — Двадцать второе июля восемнадцатого года. В колонне сорок одна машина. Quarante et une. Из моего взвода вернулись всего лишь две. Моя и Жоржа. Жорж умер через неделю в госпитале. От ожогов. Я — vivant. Жив.

Он поднял руку, провёл пальцами по белому рубцу на ключице. Раз, второй. Будто проверял, на месте ли шрам.

— Потом пил. Хорошо пил. Потом сюда уехал.