Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

class="p1">Колька курил. Под гимнастёркой, у ворота, ему колол шею твёрдый уголок сложенной бумаги. Он его не трогал.

Глава 3

За Рязанью кончился лес.

Не сразу. Сначала он поредел, отступил от насыпи, стал перелесками, рощицами, островками берёз посреди полей. Потом и островков не стало. Пошли поля, бесконечные, чёрные, жирные, такие, что Лукич, глядя на них с платформы, только крякал. Земля здесь была как масло. Как сало. Лукич зачерпнул бы её ладонью и съел, если б эшелон остановился.

— Чернозём, — говорил он, ни к кому не обращаясь. — Чернозём, а? Тут палку воткни, вырастет. Тут бы картошку. Тут бы капусту. Тут бы хозяйство.

— Лукич, ты ж старшина, — говорил Равиль. — Тебе какая капуста?

— А после войны? — Лукич поворачивался к нему. — После войны мне какая война? После войны мне капуста.

Эшелон шёл медленно, днём стоял на разъездах, ночью шёл. Пропускал встречные. Встречных было много: санитарные, порожняк, платформы с разбитой техникой. Один раз прошёл эшелон с пленными. Немцы в теплушках, за колючей проволокой на окошках, глядели на поля. Рота глядела на немцев. Никто не кричал. Петька Сазонов хотел крикнуть и не придумал что.

В Мичуринске цвели сады.

Станция стояла посреди яблонь. Белые, розовые, сплошь, сколько видно, деревья в цвету, и над ними гудели пчёлы так, что было слышно сквозь паровоз. Пахло так, что Васька высунулся из теплушки по пояс и закрыл глаза.

— Колька, — сказал он. — Колька. Ты понюхай. Это ж как у нас у Кузьмича за мельницей. Только больше.

Лукич на мичуринской станции выменял два куска трофейного мыла на корзину прошлогодних яблок, мочёных, у бабки на перроне. Яблоки были кислые, ядрёные, с запахом бочки и смородинового листа. Рота съела их за полчаса. Бельский съел одно, медленно, задумчиво, и сказал, что такие яблоки делали у его бабушки в Коломне. Больше ничего не сказал. Но потом весь день был тихий и всё смотрел в окошко.

Шуркину рубаху Колька не надевал. Она лежала в вещмешке, свёрнутая. Равиль про неё узнал на второй день. От Васьки, конечно.

— Батя, — сказал Равиль. — Покажи рубаху.

— Нет.

— Ну покажи. Я никому не скажу.

— Ты всем скажешь.

— Всем скажу, — согласился Равиль. — Но потом. Сначала посмотрю.

Колька показал. Равиль долго разглядывал вышивку, петухов на вороте, листья на рукавах. Цокал языком.

— Это любовь, — сказал он серьёзно. — Батя, такое не просто так вышивают. Это месяц работы. Это руки болят. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— А та, с флажками? Она знает?

— Нет.

Равиль вернул рубаху. Помолчал.

— Сразу не говори, — сказал он. — Потом тоже не говори. Вообще не говори. Убери и забудь.

— Я и не собирался.

— Вот и не собирайся, — сказал Равиль. — Я тебе как специалист говорю. У меня в Казани был один случай…

Случай Колька не дослушал. Ушёл к Захару.

К Лискам подошли на пятый день, утром.

Узловая станция. Пути веером, десятки путей, на всех стоят составы. Водокачка, депо, пакгаузы. Пакгаузы наполовину разбиты: крыши провалены, стены в дырах. Вдоль путей воронки, свежие и старые, засыпанные. Немец сюда летал, и летал часто. Узел был важный.

За станцией, в низине, текла река. Широкая, мутная, весенняя, с жёлтыми отмелями. Над рекой стоял мост, железный, длинный.

— Дон, — сказал Бельский. Он стоял у двери теплушки и смотрел. — Это Дон.

— Тихий Дон? — спросил Петька.

— Какой есть, — сказал Бельский.

Колька смотрел на Дон. Река как река. Широкая. Мутная. Но что-то в нём шевельнулось при этом слове, не то тревога, не то знание, которое не умело себя назвать. Дон. Он знал, что Дон будет. Не когда, не как. Просто будет. Как знают, что за поворотом будет брод, раз дорога идёт под горку и пахнет водой.

Эшелон встал на третьем пути. Паровоз отцепили, повели на воду. Сказали: стоим два часа, может, больше.

Колька слез на насыпь, размяться. Прошёлся вдоль эшелона. Вдоль соседнего состава, санитарного, белого, с красными крестами, шёл человек.

Рыжий. В железнодорожной куртке, чёрной, засаленной, в фуражке с молоточками. Шёл медленно, вдоль каждой платформы, и заглядывал на каждую машину. Правая рука у него висела. Не на перевязи. Просто висела, согнутая в локте и не разгибалась. Левой рукой он держал фонарь, хотя было светло.

Человек дошёл до конца санитарного, повернулся и пошёл вдоль их эшелона. Заглядывал на платформы. Шевелил губами, будто читал.

Колька смотрел на него.

Человек дошёл до Захара. Посмотрел на дверцу. На бледные буквы. Пошевелил губами. Пошёл дальше. Потом остановился. Вернулся. Посмотрел на брус за кабиной, чёрный с белым. Потом повернулся.

И увидел Кольку.

Фонарь упал на шпалы. Стекло звякнуло, разбилось.

— Батька, — сказал Гришка Черных.

Обнимался он одной рукой. Правая не поднималась. Он сгрёб Кольку левой, прижал к себе, и Колька почувствовал, как дёргается у него под рукой Гришкина спина. Гришка смеялся. Или плакал. Или то и другое сразу.

— Батька, — повторял он. — Батька. Живой. Я ж тебя в газете видел. В газете! Мне в госпитале показали. Там артистка на подножке. И Дуська. И написано: шофёр Бирюков. А тебя не видно, только рука. Я по руке узнал! Говорю: это ж батька наш! А мне не верят. Говорят: мало ли Бирюковых.

Он отодвинулся, держа Кольку за плечо, и заглянул в лицо. Конопатый, рыжий, тощий. Похудел с июля сильно. Скулы торчат. Но глаза те же. Весёлые.

— Я с марта тут, — сказал он. — Списали меня. Рука, вишь, не гнётся. Кость срослась, а сустав нет. Доктор сказал: всё, отвоевался, Черных, иди домой. А куда домой? Дом-то вот он, за станцией. Ну и пошёл на станцию. Стрелочником. На стрелку давить рука как раз годится. Она у меня теперь как рычаг.

Он хлопнул правой рукой по бедру. Рука стукнула, как деревянная.

— А я каждый эшелон проверяю, — сказал он. — Как воинский идёт, хожу смотрю. Думаю, вдруг Дуська. Я ж говорил, после войны найду. А я думаю, чего ждать. Война длинная. Может, раньше найду.

Он посмотрел на Захара.

— А Дуська где?

Колька постоял.

— Сгорела, Гриш. В январе. Под Можайском. Патроны везла батальону. Довезла.

Гришка смотрел на Захара. Долго.

— Довезла, — повторил он.

— Довезла.

— Ну, —