Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

надписью «ветошь» и поставил ящик себе под нары. Сверху на ящик положил свой вещмешок и сел.

— А если найдут? — спросил Равиль.

— Кто найдёт? — удивился Лукич. — Он же утоплен. Под Днепром. Есть бумага. Нельзя найти то, что утоплено. Это не я придумал. Это капитан Жгутов придумал. А я только храню.

Мотоциклы Равиль загнал на отдельную платформу, все шесть, в ряд, как лошадей в стойло. Седьмой, тот, который не на ходу, Лукич велел бросить. Равиль не бросил. Разобрал на части, части рассовал по коляскам остальных. Лукич посмотрел и ничего не сказал. Только кивнул одобрительно, как кивают на правильно сложенную поленницу.

Вечером второго дня паровоз дал гудок.

Колька сидел на платформе, на подножке Захара, и смотрел. Рота разошлась по теплушкам. Из теплушек пахло махоркой, кипятком, портянками. Кто-то пел. Равиль, конечно. По-татарски, высоко, протяжно. Васька подтягивал без слов, не в лад, но громко.

Лукич подошёл, сел рядом. Подножка прогнулась.

— Чего не идёшь?

— Посижу.

— Холодно будет ночью.

— Посижу, Лукич.

Лукич посидел тоже. Достал кисет. Свернул себе, свернул Кольке. Сам. Колька взял.

Эшелон дёрнулся. Залязгали буфера, от паровоза к хвосту, волной, как кашель. Платформа поплыла. Мимо пошли водокачка, пакгауз, будка стрелочника. Стрелочник стоял у будки с флажком, пожилой, в фуражке, и смотрел на эшелон.

Эшелон шёл на восток. К Москве. Оттуда — куда скажут.

Колька пересел на подножке. Спиной к паровозу. Лицом туда, откуда шли.

— Ты чего задом наперёд? — спросил Лукич.

— Так лучше видно.

— Чего там видно-то? Темнеет.

Колька не ответил. Он смотрел на запад, на лес, на темнеющее небо над лесом. Там был Гжатск. За Гжатском Сорокино. За Сорокиным Семлёво, баба Груша, крест из доски заднего борта. Дальше Смоленск, где у Вали мама и брат Петька, двенадцать лет, с июля без вестей.

Всё это уходило назад, за лес, в темноту, со скоростью эшелона.

Лукич докурил. Притушил о подошву. Встал.

— Батя, — сказал он. — Ты не горюй. Дорога, она круглая. Ты ж сам говоришь. Куда ни поедешь, всё равно приедешь.

— Это я так не говорю.

— Ну, значит, я говорю, — сказал Лукич. — Пусть будет моё. Хоть одно.

И полез в теплушку.

Колька сидел, пока лес не слился с небом. Потом ещё немного. Потом потрогал дверцу Захара в темноте, нашёл пальцами бледные буквы. ЗАХ.Р.

— Найдём, — сказал он Захару. — Ты не беспокойся.

Ветер дул навстречу, сырой, весенний, пахнущий паровозным дымом и талой землёй. Эшелон набирал ход.

Глава 2

Эшелон встал в полдень, в поле, у переезда.

Встал и стоял. Паровоз отдувался впереди, как загнанная лошадь, и пускал пар на сторону. Из теплушек вылезали, разминались, курили, бежали в кусты. Кто-то уже развёл костерок на насыпи и пристраивал котелок. Мимо, по соседнему пути, медленно прошёл встречный, санитарный, с красными крестами на вагонах, и из окон на них смотрели бинты.

Колька сидел на платформе у Захара и смотрел на поле. Поле было ровное, с перелесками, с прошлогодней стернёй, местами залитое водой. Над водой стояли ивы, по пояс. Где-то кричали чибисы. Пахло мокрой землёй и паровозом.

Васька прибежал от головы эшелона, красный, запыхавшийся, с выпученными глазами. Полез на платформу, сорвался, полез опять.

— Колька, — сказал он. — Колька! Ты знаешь, где мы?

— Нет.

— Рязань! — Васька ткнул рукой куда-то за поле. — Вон она! Вёрст пять до станции! Машинист сказал! Там впереди на узле пробка, эшелоны до утра стоят, до самого утра, Колька! А от Рязани до нас! До нас! — Он задохнулся. — Ну? Ну чего ты сидишь?

Колька сидел.

Он понял не сразу. Потом понял. И почувствовал то, чего не чувствовал ни под танками, ни на переправе, ни в поле под Дятловом. Похолодели руки. Так холодеют, когда надо зайти в комнату, где тебя ждут, а ты не тот, кого ждут.

Пустошка. Мать. Танька. Корова Милка. Мельница Кузьмича.

Он мог не ехать. Можно было сказать: не отпустят. Можно было сказать: не успеем. Васька бы поверил. Васька бы поехал один и рассказал, что Колька жив, что служит, что головным ходит. И мать бы порадовалась. Издали. По рассказу. По письму.

— Не отпустят, — сказал Колька.

— Кто не отпустит? Бельский? — Васька уже тащил его за рукав. — Пошли! Пошли к нему! Колька, ты чего? Ты же сам писал, что приедешь! Мамка твоя письмо всей деревне показывала!

Колька встал.

Бельский выслушал Ваську молча. Васька говорил долго, путано, со всеми подробностями: и про переправу через разлив, и про деда Матвея с лодкой, и про то, что до Солотчи по шоссе на попутке, а там вёрст шесть водой, а мамка не видела его с июня, и Колькина тоже, и вообще.

Бельский потёр бровь со шрамом.

— До рассвета, — сказал он.

— Есть до рассвета!

— Я ничего не видел, — сказал Бельский. — Вы оба у меня в наряде, на охране платформ. Если эшелон тронется раньше, догоняете на следующем узле. Если не догоните, я вас искать не буду. Это понятно?

— Понятно! — сказал Васька.

— Бирюков?

— Понятно.

Бельский посмотрел на Кольку поверх очков. Долго. Колька видел, что он хочет что-то сказать и не говорит. Потом сказал:

— Бирюков. Это ведь у вас там мельница? Ермолаев всей роте рассказывал.

— Там.

— Ну, поезжайте, — сказал Бельский. — Посмотрите, стоит ли.

Лукич поймал их у теплушки. Сунул Кольке в руки вещмешок, тяжёлый, угловатый.

— Тут тушёнка. Две. Сахар, фунт. Мыло, два куска, хорошее, трофейное. Соль. — Он подумал. — Ещё там чай, плиточный. Матерям отдадите. Не вам. Матерям.

— Лукич, — сказал Колька. — Это ж ротное.

— Ротное, — согласился Лукич. — А рота кто? Вот вы рота. Вот вы и везите. Только если спросят, я вам ничего не давал.

— Ты тоже ничего не видел? — спросил Васька.

— Я всё видел, — сказал Лукич. — Я старшина. Я просто никому не скажу.

До Рязани доехали на попутке, на колхозной полуторке с молочными бидонами. Шофёр был дед лет семидесяти, в шапке, с бородой, и вёл так, как Колька не видел, чтоб кто-нибудь водил: на второй передаче, двадцать вёрст в час, по самой середине дороги, не сворачивая ни перед кем. Встречная