Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

тебя. Озорной. А вернулся, сел вот так, на лавку, и смотрит. И глаза другие. Старые. Я его тогда тоже боялась. Думала, не он. А потом привыкла. Он, конечно. Кто ж ещё.

Она погладила его по голове. По стриженой, колючей голове. Медленно.

— И глаза у тебя стали, как у отца, — сказала она. — Война, видно, у всех глаза одинаковые делает.

Колька лежал.

Он думал о другой женщине. О той, в больнице в Рязани. В двадцати вёрстах отсюда. Через восемьдесят лет. Она лежала на высокой больничной койке, маленькая, под капельницей, и он сидел рядом неделю. Держал её руку. Говорил про гараж. Про машину. Про музей в Туле. Про всё, что было неважно. И ни разу не сказал. Думал, успеет. Думал, неловко. Думал, она и так знает.

Она, наверное, знала. Но он не сказал.

— Мама, — сказал Колька.

— Что, сынок?

— Я тебя люблю.

Мать перестала гладить.

Посидела. Потом наклонилась и прижалась лбом к его лбу. Лоб у неё был тёплый, сухой.

— В письме написал, — сказала она шёпотом. — Танька всей деревне читала. Бабы ревели. А сказать — это другое. Ты ж сроду не говорил. Я тебе говорю, а ты фыркаешь. Маленький был, говорил. А как подрос, всё. Стеснялся. — Она помолчала. — А тут сказал.

— Сказал.

— Ну вот, — сказала мать. — Ну и всё. Теперь спи.

Она выпрямилась. Колька видел в свете лампадки, что она плачет. Тихо, без звука. И улыбается.

Он закрыл глаза.

Он думал, что не уснёт. Уснул сразу. Как не спал с июля. Без снов, без ракет, без юнкерсов. Последнее, что он помнил, — шершавая рука на голове и тихий голос, который шептал что-то у иконы. Молитву, наверное. За него. «Хоть ты и смеёшься».

Он не смеялся.

Мать подошла будить его затемно. Будить не пришлось. Он открыл глаза сам, как открывал всегда, по внутреннему будильнику, который завёлся ещё в Карелии, на ночных этапах, и с тех пор не ломался.

Гимнастёрка лежала на табуретке. Сложенная. Колька взял её и почувствовал под пальцами, у ворота, изнутри, что-то твёрдое. Маленький плоский комок, зашитый в подкладку. Бумага, сложенная во много раз.

Он посмотрел на мать. Мать возилась у печи и не оборачивалась.

— Мам. Это что?

— Носи, — сказала она, не оборачиваясь. — Не трогай. Не выпарывай. Носи.

Колька знал, что это. «Живые помощи». Девяностый псалом, переписанный от руки. Их зашивали в гимнастёрки миллионами. Поисковики под Ржевом находили их в истлевших воротниках, рядом с пустыми медальонами. Андрей сам видел. Держал в руках. Бумага рассыпалась в пальцах.

Он надел гимнастёрку. Застегнул ворот.

— Не выпорю, — сказал он.

Мать кивнула.

Танька проснулась, когда они уже стояли у двери. Слетела с печи в одной рубашке, босиком, и повисла на нём. Гармошку держала в кулаке.

— Ты опять уедешь.

— Опять.

— А ты приедешь?

Колька посмотрел на мать поверх Танькиной головы. Мать стояла у печи, держалась рукой за край.

— Приеду, — сказал он. — После войны. Насовсем.

— Насовсем, — повторила Танька. — Смотри.

Она отпустила его. Сунула гармошку в рот и дунула. Три ноты подряд, вверх. Почти мелодия.

— Вот, — сказала она. — Научусь, пока тебя нет. Приедешь, сыграю.

Мать проводила их до воды.

Туман лежал на разливе плотный, белый, по пояс. Из тумана торчали верхушки ив. Дед Матвей сидел в лодке, как сидел вечером, с сетью на коленях. Будто и не вставал.

Тётка Поля ревела в голос и висла на Ваське. Васька обнимал её и говорил что-то утешительное, громкое, и сам шмыгал носом.

Мать не ревела. Стояла на берегу, в платке, в фуфайке, маленькая, прямая. Колька подошёл к ней.

— Ну, — сказал он.

— Ну, — сказала мать.

Она перекрестила его. Медленно, широко, тщательно. Так баба Настя крестила Дуську в июле, у колодца. Потом положила ладонь ему на грудь. На ворот. Туда, где под подкладкой был зашит листок.

— Иди, сынок.

Колька сел в лодку. Дед Матвей оттолкнулся веслом. Берег отошёл. Мать стояла на берегу. Потом её закрыл туман до пояса. Потом по плечи. Потом остался только платок, тёмный, над белым.

Потом и платка не стало.

Колька сидел на корме и смотрел туда, где он был.

На станцию прибежали, когда эшелон уже двигался.

Медленно, шагом, лязгая. Паровоз пыхтел впереди. Колька увидел свою платформу, с Захаром, и теплушку за ней. Дверь теплушки была открыта. В дверях стоял Равиль и орал. Рядом стоял Лукич и не орал. Просто протягивал руку.

Васька прыгнул первым. Равиль поймал его за ворот и втащил, как мешок.

Колька бежал рядом с теплушкой. Вещмешок за спиной был лёгкий, пустой. Рубаха Шурки лежала в нём, свёрнутая. Эшелон прибавил. Колька прибавил тоже. Лукич держал руку.

Колька схватился. Лукич дёрнул. Он оказался внутри, на соломе, на коленях.

— До рассвета, — сказал Лукич, глядя в щель на розовое небо над полем. — Рассвет, вон он. Ровно до рассвета. Бельский сказал, рассвет и есть.

— Спасибо, Лукич.

— Мне не за что. Матерям отдали?

— Отдали.

— Ну и хорошо.

Лукич отошёл. Колька сел на солому, у стены, у двери. Мимо шло поле, перелески, вода. Где-то там, за горой, за городом, за разливом, стоял ветряк на четырёх крыльях, одно с заплатой.

Васька плюхнулся рядом. Помолчал. Отдышался.

— Колька, — сказал он. — Мамка твоя мне вчера сказала. Когда ты с Шуркой на лавке сидел.

— Чего сказала?

— Что ты другой стал. — Васька смотрел в дверь. — Совсем, говорит, другой. Не узнаю, говорит. Испугалась, говорит.

Колька молчал.

— Я ей сказал, — продолжал Васька, — контузия. Ну. Под Смоленском. Его там, говорю, тёть Маша, так шарахнуло, что он полгода фамилию не помнил. А теперь ничего. Теперь он головным ходит. И медаль. И рота его Батей зовёт.

— А она?

— А она говорит: ну и пусть Батя. — Васька покосился на него. — Говорит, лишь бы живой. Говорит, какой ни есть, а мой.

Колька кивнул.

Васька посидел ещё. Потом полез в карман за кисетом, долго искал, нашёл. Свернул две. Одну протянул Кольке.

— Шурка-то чего? — спросил он. Не глядя.

— Писать будет.

— Ну, — сказал Васька. — Пусть пишет.

И стал смотреть в дверь, на поле, на воду. Долго.