Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Лукич повернулся к нему.

— Это как?

— Так. Там знал. Под Можайском. Под Ельней. Ну, не всё. Немного. А тут не знаю. Ни дорог. Ни людей. Ни что будет. Шофёр сегодня говорил, под Харьковом беда. А я и не знал, что там что-то было.

Лукич подумал.

— А я, думаешь, знаю? — сказал он. — Я, Батя, вообще ничего не знаю. Сроду. Я знаю, сколько в роте портянок. И где лишние скаты лежат. Всё. А куда едем, зачем, что будет, мне не говорят. Мне никогда не говорят. — Он помолчал. — И ничего. Живу.

— Ты старшина.

— Вот именно. Старшине и не надо знать. Старшине надо, чтоб было. — Лукич поднял палец. — А ты, Батя, ты всё хочешь наперёд. Как дорогу читаешь. А тут, может, не надо читать. Тут, может, надо просто ехать. И смотреть. Как я.

Колька посмотрел на него.

— Как ты?

— Как я, — сказал Лукич. — Поживём, узнаем. А не узнаем, значит, не надо было.

Он встал. Отряхнул галифе.

— Спать иди. Завтра в рейс.

И пошёл к мазанке, где ночевал, своей быстрой походкой, загребая правой ногой. У самой двери обернулся.

— И мел найди, — сказал он. — Совсем у тебя стёрлось. Смотреть стыдно. Машина как без фамилии.

Колька посмотрел на дверцу. В темноте буквы было едва видно. Пыль степная легла на них, ветер стёр, дождь в Мичуринске смыл. От ЗАХАРА осталось ЗА. И больше ничего.

— Найду, — сказал он.

Он ещё посидел. Потом встал, обошёл Захара, проверил растяжки брезента, колодки, бочку с водой в кузове. Потом полез под машину. Подложил чурбаки. Берёзовые, Равилевы, с белой корой. Кора уже начала облезать.

Лёг.

Над степью стояли звёзды, крупные, низкие, как никогда не стояли над лесом. Где-то в слободе лаяла собака. Где-то на западе, далеко, очень далеко, так что могло и показаться, глухо ударило. Раз. И стихло.

Колька лежал под Захаром и слушал степь.

Глава 4

Регулировщицы появились в июне.

Сначала одна, на развилке у слободы. Потом две, у моста через речку. Потом их стало много, на всех перекрёстках, у всех мостов, у всех бродов, будто кто-то в одну ночь рассадил их по степи, как подсолнухи. Девчонки в гимнастёрках, в юбках, в пилотках, в сапогах. С флажками. С винтовками за спиной, которые были им почти до пяток.

Шофёры ворчали. Раньше на развилке стоял пожилой ефрейтор, который махал рукой куда придётся и пропускал всех. А эти проверяли документы. Спрашивали путевые листы. Разворачивали. Одна, у моста, развернула генеральскую «эмку», потому что та шла не по своей полосе, и генерал, говорят, ругался полчаса, а потом записал её фамилию. Для награды, как потом выяснилось.

— Дорожный батальон, — сказал Лукич. Он знал всё. — Новое дело. Говорят, по всему фронту так. Девки на дорогах. Мужиков в пехоту, а девок на перекрёстки.

Колька смотрел на каждую.

Не нарочно. Глаза сами. Подъезжал к перекрёстку и сначала, ещё издали, смотрел на флажок. На жёлтый. Как держат. Держали все по-разному, но все как положено: на уровне плеча, ровно. Колька проезжал и смотрел в зеркало. Не та.

— Батя, — сказал Равиль на третий день. — Ты так шею свернёшь.

— Не сверну.

— Свернёшь. Ты на каждую оглядываешься. Это нехорошо. Девушки обижаются. Думают, ты их выбираешь, а ты не выбираешь, ты ищешь. Это разное. Девушки разницу чувствуют.

— А ты откуда знаешь?

— Я специалист, — сказал Равиль. — Я тебе давно говорю. Ты спрашивай. Ищешь — спрашивай.

Колька стал спрашивать.

— Лаптева, — говорил он у каждого поста, протягивая путевой лист. — Лаптева Валентина. Не знаете?

Девчонки смотрели на него, на Захара, на брус за кабиной, на пулемёт. Одни пожимали плечами. Другие хихикали. Одна, конопатая, у брода через Оскол, сказала: «А тебе зачем?» — «Надо», — сказал Колька. «Всем надо», — сказала конопатая и махнула флажком: проезжай.

На пятый день, на развилке у кургана, пожилая, лет тридцати, строгая, с сержантскими треугольниками, посмотрела на Захара и спросила:

— Это у тебя что на дверце?

— Надпись.

— Какая? Не разобрать. «За».

— Захар.

Сержантка подумала.

— Лаптева, — сказала она. — Маленькая, чернявая? Злая?

Колька перестал дышать.

— Она.

— Знаю. У нас в батальоне. С флажками ещё до батальона стояла, говорят. На переправе где-то. — Сержантка показала флажком на запад. — Она на мосту, у Песчанки. Через Оскол. Сорок вёрст. Только тебе туда зачем? У тебя путевой на станцию.

— Заеду.

— Сорок вёрст крюк.

— Знаю.

Сержантка посмотрела на него. Потом на «За» на дверце. Потом, кажется, поняла. Лицо у неё не изменилось. Только флажок она подняла чуть резче, чем надо.

— Проезжай, — сказала она. — Только я тебя не видела.

Мост у Песчанки был деревянный, на сваях, длинный, через Оскол и через пойму. Колька подъехал к нему в сумерках. Сначала увидел реку, медленную, зелёную, в камышах. Потом мост. Потом очередь машин у моста, штук восемь. Потом будку из жердей, крытую камышом.

Потом флажок.

Жёлтый. Поднятый над головой. Выше, чем положено. Намного выше.

Колька встал в очередь. Девятым. Заглушил мотор.

Он сидел в кабине и смотрел, как она работает. Маленькая. Чернявая. В гимнастёрке, в юбке, в пилотке. В сапогах. Валенки остались в зиме. Колька смотрел на сапоги и думал, что эти, кажется, по ноге. Новые. Выдали.

Рядом, у будки, стояла Клава. Огромная, румяная, с косой. Ела что-то из котелка и смотрела на очередь.

Клава увидела Захара первой.

Колька видел, как она перестала жевать. Как поставила котелок на землю. Как вытерла рот рукавом и пошла к Вале. Быстро. Валя стояла спиной, разводила встречную колонну. Клава подошла и что-то сказала ей в ухо.

Валя не обернулась.

Она разводила колонну. Красный. Жёлтый. Левой. Правой. Ровно, резко, без единой лишней секунды. Колонна прошла. Валя опустила флажки. Постояла.

Потом обернулась и посмотрела на очередь. Прямо на Захара. На кабину. На него.

Лицо у неё не изменилось. Совсем.

Очередь пошла. Восьмым. Седьмым. Колька заводил Захара, проезжал два корпуса, глушил. Пятым. Третьим. Валя проверяла документы, разворачивала одних, пропускала других. Ни разу не посмотрела в его сторону.

Захар подъехал к будке.

Валя подошла к кабине. Колька опустил стекло.

— Документы, — сказала Валя.

Колька подал путевой лист. Валя