Читать книгу - "Новая география инноваций. Глобальная борьба за прорывные технологии - Мехран Гул"

изгоями во время неизбежных трудных периодов. Джон Ким, основатель Sendbird – разработчика API для платформ вроде Reddit и Paytm, – рассказал, как из чудака в Корее он превратился в своего человека, едва попав в Долину: «В каждом кафе стартап питчил проект венчурному инвестору, все вокруг говорили о технологиях. Это одновременно шокировало и успокаивало. Я понял, что нашел дом – место, где хотел быть»[316]. Такое чувство невозможно воспроизвести в Zoom.

Именно поэтому даже громкие примеры стартапов, появившихся «из ниоткуда», в конечном счете переезжают в более традиционные локации. До пятой части стартапов, привлекших более 1 млн евро – ничтожную сумму в общем масштабе – в регионе Центральной и Восточной Европы, в итоге мигрируют за границу; среди них суперзвезды вроде UiPath, Grammarly и Productboard – все компании стоимостью свыше 1 млрд долларов[317]. Согласно одному исследованию, более 50 млрд долларов корпоративной стоимости утекло из региона. Самые амбициозные компании с лучшими перспективами не хотят упустить сетевые эффекты, создаваемые в более устоявшихся технологических хабах. Географическая близость имеет значение.

Это приводит к финальному вопросу: если место все еще важно и есть лишь небольшое число мест, обеспечивающих подходящую среду для технологического предпринимательства, можно ли сформулировать общие выводы о том, что делает эти места такими особенными?

Многие полагают, что свободная среда лучше подходит для таких вещей, чем строго контролируемая; что открытые культуры приносят лучшие плоды, чем закрытые. «Инновации – дитя свободы и родитель процветания», – пишет Мэтт Ридли в своей книге «Как работают инновации: И почему они процветают в условиях свободы»[318]. И такая точка зрения сначала кажется созвучной нашему интуитивному пониманию происходящего.

Но в этом аргументе есть очевидная дыра размером с Китай. Эта страна, бесспорно, гораздо более дирижистская по сравнению с западными коллегами. И все же в технологиях она превосходит практически все страны, кроме США. Китайские инновации движимы факторами, прямо противоположными свободе и процветанию; Ли Кайфу говорит о маниакальной трудовой этике, питающей их технологическую индустрию, которая во многом порождена беспросветной бедностью среднего китайского работника, тянущейся поколениями.

Если свобода и процветание – это то, что движет инновациями, то корреляция между тем, насколько свободными и богатыми являются страны, и их инновационностью, должна быть гораздо более выраженной. Но вопрос интересен и заслуживает детального изучения именно потому, что такая связь не подтверждается на практике.

Если бы все было так просто, мы бы увидели, как центр технологических инноваций переместился из Северной Америки в Западную Европу, затем в Тихоокеанский регион и Латинскую Америку и лишь потом в Азию. Но это не так. Швеция, Дания, Норвегия, Финляндия и Исландия очень похожи по социально-экономическим характеристикам, но Швеция является явным исключением в плане инновационных достижений.

Вопрос о том, что делает разные места благоприятной почвой для нового, гораздо сложнее, чем просто функция свободы и богатства. Исторически некоторые очень жестко контролируемые режимы все же демонстрировали впечатляющую технологическую компетентность: Советский Союз до падения Берлинской стены, Германия и Япония до Второй мировой войны – наиболее очевидные примеры.

Иметь свободу и процветание лучше, чем не иметь их. Идея не в том, что они не важны. Идея в том, что связь между ними и способностью создавать новое не так прямолинейна, как подсказывает интуиция. Это часто те же самые причины, которыми объясняют, почему некоторые места теряют драйв и расслабляются, становясь самодовольными.

В некоторых богатых странах экономические воды слишком спокойны, чтобы мощные течения технологических изменений могли творить чудеса; нет того самого предпринимательского духа. Япония была стабильно свободной и процветающей последние пять десятилетий. По рейтингу Freedom House, она даже свободнее США – 96 баллов против скромных 83. Но роль Японии в технологических инновациях в последнее время катастрофически упала.

Вопрос, почему одни места более инновационны, чем другие, сложно объяснить и невозможно уложить в глобальную теорию. Именно поэтому стоит углубляться в конкретные примеры – что мы и попытались сделать.

Внимательное изучение этих примеров позволяет выделить два основных типа объяснений. Первое – системное, второе – культурное. Системное объяснение объясняет различия в институтах, правилах и процедурах: структурные элементы вроде организации высшего образования, стимулирования исследований, создания и финансирования компаний.

Но системное объяснение неполно, поскольку похожие системы в разных местах могут не давать похожих результатов. Здесь вступает в игру культура. Еще со времен работы Вебера о протестантской этике известно, что разные поведенческие особенности различных социальных групп могут приводить к разным экономическим результатам.

Но было бы полезно рассматривать человеческие культуры не только в социологическом смысле, но и в более биологическом понимании этого термина. Подобно тому, что ученые изучают в чашках Петри. Мы склонны думать о людях как о самых сложных организмах на планете, но такое представление может быть неверным. Совокупность индивидов формирует культуру, и эта культура представляет собой живую, дышащую сущность, которая демонстрирует коллективный разум и намерения. С этой точки зрения разные культурные группы не просто национальные идентичности, а отдельные социальные организмы.

Мало кто из англичан, живших 100 лет назад, жив и сегодня. И все же черты, которые мы считаем английскими, остались удивительно постоянными во времени. Каждый отдельный носитель культуры может погибнуть, но культура выживает – подобно тому, как человеческое тело заменяет практически каждую клетку каждые несколько лет, оставаясь при этом собой.

Биологи пишут о суперорганизмах вроде муравьиных колоний, микробиомов и роев, состоящих из относительно простых организмов – муравьев, бактерий и пчел, которые объединяются и организуются во что-то гораздо большее, чем сумма их частей. Эта крупная сущность составляет отдельный суперорганизм, принципы работы которого могут быть неизвестны его составным частям.

Нет причин полагать, что нечто подобное не происходит с человеческими культурами; в конце концов, общества не просто похожи на биологические системы – они и есть биологические системы. С этой точки зрения поверхность планеты покрыта различными каплеобразными культурами, которые действуют с коллективным разумом и намерениями: индивид – лишь фрагмент своей более крупной культуры. Большая часть того, что мы называем международными отношениями, – это просто крупные социальные животные, шипящие и кусающие друг друга. Общества в целом формируют своего рода социальный океан, а индивид – лишь капля в этом океане. Одни из этих океанов турбулентны с энергичными потоками, другие остаются спокойными и тихими.

Имеет смысл рассматривать различия в способности разных культур привносить новизну в мир как своего рода технологическую плодовитость. Одни культуры особенно плодовиты, постоянно рождают новые идеи и инновации, другие дремлют; одни бурлят, другие остаются инертными и спокойными. Чтобы понять инновации, нужно изучать не только системы и структуры, но и внутреннюю природу культур, из которых рождаются технологии.

Я езжу на Volvo XC40 – внедорожнике, который своей бесхитростной практичностью иногда воспринимается как нечто большее, чем просто автомобиль, – как воплощение шведскости на колесах. Современная версия мозаичных плиток Римской империи или керамических сосудов Древней Греции – повседневные