Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

одинок и виден со всех сторон любому, кто захочет его прихлопнуть тяжёлым башмаком. Теперь я на своей собственной шкуре знал, что та усатая тварь тогда чувствовала. Я бы тоже сейчас с превеликим удовольствием побежал под плинтусом, в спасительной пыльной тени, прячась от чужих глаз. Но плинтусов в Песках не водилось отродясь. Здесь всем нам приходилось ходить прямо по столу.

Мы шагали уже долго. Сапоги тяжело, с противным хрупом вязли в рыхлой чёрной крупе по самую щиколотку, выматывая икры и заставляя бёдра гореть огнём, когда Сандра впервые за весь этот долгий переход подала голос.

— Справа чисто, — ровно сказала она.

Шаг её был на удивление гладким, экономным, почти скользящим над песком. Она тратила на движение ровно столько сил, сколько было необходимо, ни каплей больше. Старая слепая привычка беречь себя в мире, который только и ждёт, когда ты оступишься и упадёшь.

— Сзади чисто. Слева ни шороха. Я давно столько не слышала, Марк.

— Чего не слышала? — хрипло спросил я. Горло уже начало мучительно саднить от висящей в неподвижном воздухе мелкой пыли.

— Тишины. Тут пусто. Совсем пусто. Нет даже мелкой ползучей твари в песке, ни шороха чешуи, ни писка, ни трения брюха по камням. Идеально тихо.

— Это хорошо или плохо?

— Это дёшево, — сухо отозвалась слепая девчонка, на ходу привычно поправляя сползшую лямку своего лотка. — Есть тут нечего. Значит, и едоков нет. Кормиться некем.

Логика была до отвращения здравая, холодная и безжалостная, и до самого привала я, упрямо стиснув зубы, уговаривал себя в неё верить. Пустошь без едоков — это именно то, что прописал бы добрый лекарь хромой, побитой команде из полутора калек вроде нас. Иди, дыши пылью, переставляй тяжёлые ноги и радуйся, что никому даром не нужен.

Шли мы быстро. Гораздо, несоизмеримо быстрее нашего обычного, выверенного долгими сутками ритма. Я выбрал темп на самой грани того, что сытый, здоровый взрослый выдержит без передышки, — а худая слепая девчонка за моим левым плечом держала его на одном честном слове, упрямой злости и какой-то непостижимой внутренней тяге. Но Сандра ни разу не пожаловалась. Не сбила дыхание. Не попросила идти хоть чуточку тише. Девочку в кольце чужих глаз мы оба прекрасно слышали — точнее, видела её Сандра в своём слепом, непонятном мне зрении, а я одним только нутром знал, что она там есть. И у девочки стремительно кончался огонь.

Что он может окончательно погаснуть раньше, чем мы дотащим туда свои стёртые в кровь ноги, мы вслух не говорили. Незачем было сотрясать пыльный воздух пустыми страхами. Эта дрянная, липкая мысль и так шла с нами третьей, шаг в шаг, дышала холодом в затылок и подгоняла лучше любого надсмотрщика с тяжёлой ременной плетью.

К вечерней вспышке воспалённые дёсны привычно и нудно заныли.

Знакомая тянущая металлическая музыка заиграла где-то слева, шагах в пятидесяти от нашего курса. Вязкий, железистый привкус старой меди отчётливо осел на корне языка, заставляя непроизвольно сглотнуть.

Я резко свернул, потоптался тяжёлыми сапогами по плешке чуть более тёмного, маслянистого на вид песка. Над самой землёй, гудя, как маленькие тяжёлые бомбардировщики, уже нарезали ленивые круги два слепня. Жирные, с фалангу пальца, с тусклым маслянистым панцирем, в котором тупо отражалось серое небо.

— Копаем здесь, — хрипло скомандовал я, с огромным облегчением сбрасывая натирающий спину лоток на песок.

— Правило третье? — Сандра даже не стала переспрашивать. Она уже на ходу ловко разматывала свою чистую портянку, привычно скручивая её в длинный плотный жгут.

— Оно самое. Слепни знают мокрое. — Я со сдавленным стоном опустился на колени и принялся остервенело отгребать сухой верхний песок левой рукой, по-собачьи, отбрасывая его в сторону. Правая висела вдоль тела мёртвым грузом, отзываясь острой, режущей болью в ключице при каждом резком движении плеча. — Сегодня эти толстые летающие сволочи работают на нас.

Яма вышла глубокой, почти по локоть. На самом дне песок наконец стал тяжёлым, ледяным, противно липнул к пальцам густой, грязной массой. Мы осторожно опустили на влажное дно скрученный жгут. Пока серая «ночь» медленно и неохотно ползла к своей середине, портянка по капле, жадно вытягивала скудную влагу из мёртвой земли. Я сидел над ямой, ссутулившись от наваливающегося холода, и методично выжимал её в подставленный котелок. Жгут отдал по три глотка тёплой, густой от земляной взвеси воды — той самой мутной жижи, на которую в подворотнях Лодена и бродячая паршивая псина не подняла бы ногу. Но здесь, на мёртвой чёрной целине, эта земляная кровь шла куда дороже чистого серебра и полновесных крон.

Остальное, что удалось нацедить, выкручивая влажную портянку почти до сухого треска ткани, я бережно выжал в нашу флягу к самому утру. Вышло четыре глотка с небольшой горкой. Курам на смех добыча. Зато из этой выморочной целины мы выходили не пустее, чем вошли, — а такое чудо в Песках полагается записывать красными чернилами в очень хорошие, исключительно удачные дни.

Ужинали мы тут же, сидя у выкопанной ямы.

Меню было по-королевски изысканным: по полполоски жёсткого, как старая подошва, сушёного мяса да по паре слепней, ловко пойманных Сандрой прямо над влажным песком. Слепни омерзительно хрустели горьким хитином, брызгали на язык чем-то терпким и кислым, но хоть немного глушили режущий желудок голод, а выбирать нам давно не приходилось. Запивали добытой из ямы водой. Тёплой, отдающей гнилой тиной и железом, с мерзко хрустящей на зубах мелкой глиной, зато не из фляги. Флягу мы берегли как зеницу ока.

Белое зарево вдали к глубокой «ночи» заметно подросло. Оно уже не висело крошечным пятном над самым краем песков, а грузно, тяжело лежало за ним, растёкшись шире и ниже. И когда оно в очередной раз проседало под чьим-то невидимым тяжким натиском, сам край чёрной земли на долгий, судорожный вдох пропадал из моих глаз.

Я тупо жевал волокнистое, неподатливое мясо и ровным, лишённым всяких эмоций голосом рассказывал Сандре, как этот далёкий свет дышит. Я видел по её бледному, сосредоточенному лицу: она жадно ловила мои сухие слова из темноты и вязала из них свою собственную картинку — без света и цвета, из одних только тяжёлых «встало» и «село», из затухающего, рваного ритма чужого угасающего сердца.

— Сколько ему осталось, думаешь? — спросила она ровно.

— Не знаю. Каждый раз встаёт чуть ниже. Силы уходят, это видно невооружённым глазом. — Я потянулся и подоткнул жёсткий край лотка ей под спину, чтобы не так тянуло стылым холодом от ночного песка. — Идём с подъёмной вспышки до упора, пока ноги не отвалятся.