Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

этот свет. Давно держит, из последних сил. — Сандра медленно повела головой по широкой дуге, будто чутким слухом обшаривая непроницаемую темноту, и закончила мёртвым ровным тоном: — А вокруг неё — ничего. Десять тварей, и ни одной не слышно. Полная котловина пустых мест. Без дыхания.

Спускаться туда. Идти к чужому гаснущему огню. В самый центр плотного кольца из пустых мест без сердцебиения. Со слепой девчонкой за плечом, с распухшей нерабочей дубовой рукой, не способной толком держать копьё, и с жалкими шестнадцатью глотками тёплой воды на двоих.

Вся наша вбитая палками приютская наука выживания высказывалась о подобных затеях предельно коротко и непечатно. Я даже вспомнил пару забористых фраз, которые сказал бы наш старый одноглазый надзиратель, увидь он, куда мы собрались.

Я велел приютской науке заткнуться. Здесь она была бессильна.

Далеко внизу девочка снова вскинула руки, отталкивая навалившуюся тьму. Свет содрогнулся и нехотя встал — ещё на ладонь ниже, обнажая кусок чёрного песка. Времени больше не было. Кольцо жёлтых глаз замерло в голодном предвкушении.

Я подставил Сандре левое плечо, плотно накрыл её тонкую ладонь своей здоровой рукой.

— Держись. Веду. Не отставай.

Вниз, в чёрную котловину, к гаснущему свету, мы пошли почти бегом, скользя по сыпучему склону. Навстречу жёлтым глазам.

Глава 16. Кольцо семи

Жрать чёрный песок горстями — так себе финал для долгого перехода. А если вспомнить, что с этого самого песка когда-то началась моя паршивая карьера, так и вовсе тянет на злую, затянувшуюся шутку создателя, у которого явно проблемы с чувством юмора.

Спуск в котловину шёл круто, почти отвесным обрывом, изломанным, как разбитые ступени в преисподнюю, где подрядчик явно сэкономил на материалах. Чёрный песок, похожий на колкую угольную крошку, предательски поехал под моим стёртым ботинком. На первом же шаге меня страшно повело в сторону, земля буквально выдернула себя из-под ног с противным шуршащим звуком. Правая рука дёрнулась за равновесием, рефлекторно вбивая истёртое древко копья в склон, — и распухшая от укуса слепня ладонь взорвалась горячей пульсирующей болью, отдавшей в самое плечо. Старая рана не прощает суеты. Особенно резких движений в темноте, когда мышцы стянуты холодом, а суставы скрипят от жажды, как немазаные тележные колёса.

Я зло зашипел сквозь зубы, глотая забористое ругательство вместе со скрипучей пылью. Великолепно. Просто великолепно. Начать спуск с того, чтобы чуть не свернуть шею на ровном месте и заново разодрать укушенную руку. Можно ещё ногу сломать для полноты картины, чего уж там. Перехватил копьё в левую, сжал скользкое от холодного пота древко так, что побелели костяшки, и пошёл дальше. Медленнее. Вбивая каждый шаг в осыпающийся склон, словно методично заколачивал гвозди в крышку собственного гроба.

Ноги налились мёртвым свинцом — это был третий перегон подряд. Три перехода без нормального привала, без сна, без полного глотка воды, от которого не сводит горло судорогой. А до того была целина. Бесконечная мёртвая равнина, по которой гулял только колючий ветер, забиваясь под одежду, вымораживая нутро и высушивая кожу до состояния пергамента. Она выпила из нас половину жил, выжала досуха, как старую половую тряпку, оставив одну злость и тупое звериное упрямство. В Песках всегда так: идёшь, слепо переставляя ноги, ненавидя каждый свой шаг, каждую чёртову песчинку, забившуюся в ботинки и стирающую пальцы в кровь, пока не поймёшь, что сил больше нет. Что ты пуст, как выпотрошенный мясником мешок. Мышцы горят, лёгкие со свистом качают пыль вместо воздуха, а перед глазами плывут цветные круги. А потом земля уходит из-под ног, темнота скалит зубы, и ты непостижимым образом находишь где-то на самом дне, под осадком отчаяния, ещё немного тяги. Просто чтобы не сдохнуть на потеху местным тварям. Назло всему. И, может быть, ради того, чтобы однажды снова увидеть нормальное небо над головой, а не этот бесконечный чёрный саван.

Но впереди, далеко внизу, было не привычное чёрное ничто. Котловина открывалась широкой и глубокой каменной чашей, выскобленной до дна когтями неизвестного гигантского зверя. И на её дне жил свет.

Слабый. Дрожащий, жалкий, как пламя грошовой свечи на сквозняке в дешёвом кабаке. Совершенно неправильный для этой вечной липкой ночи, где всё либо жрёт, либо прячется. Белый, чистый, а не мутный, как гнилой фосфор зарниц над мёртвыми болотами. И, главное, живой. Пока он жил, упрямо цеплялся за черноту из последних сил, я бежал вниз. Скользил по осыпи, оступался, выравнивал тело древком, рискуя вывихнуть кисть на каждом неверном уступе. Свет в областях — всегда лотерея с паршивыми ставками, где заведение почти всегда забирает всё, а ты остаёшься без штанов и без головы. Либо чудом уцелевшее спасение, либо хитрая, изощрённая приманка. И чаще — второе. Какая-нибудь хищная дрянь с половиной мозга развешивает в темноте красивые фонарики, чтобы отчаявшиеся дураки вроде нас пришли к ней на ужин, пуская слюни от радости. «Идите к свету», ага. Заходи, дорогой путник, мы как раз проголодались, рассаживайся поудобнее, сейчас мы тебя будем жрать. Но когда за спиной клубится бесконечная темнота, полная зубов, и дышит тебе в затылок могильным морозом, ты идёшь на любую приманку. И молча надеешься успеть всадить копьё в ответ, испортив ей аппетит перед неизбежной смертью.

На полпути ко дну, когда безумный уклон немного выровнялся и камни перестали уходить из-под ног сплошным потоком, я услышал её вдох.

Не свой. Мой хрипел в груди, как порванные кузнечные мехи, отмеряя каждый удар сердца тупой болью под рёбрами. И не Сандры — та, шедшая след в след за мной, дышала так тихо, что казалась бесплотной тенью, скользящей по камням. Чужой вдох. Девочка сидела в самом центре круга дрожащего белого огня и дышала часто, коротко, со свистом хватая спёртый холодный воздух пересохшим ртом. Так дышат, когда из последних сил держат на худых плечах рухнувшую потолочную балку. Когда мышцы горят в агонии, связки трещат, готовые лопнуть, а сил не осталось ещё час назад, но ты всё держишь, до крошева стиснув зубы и зажмурив глаза. Потому что отпустишь — тяжесть рухнет и раздавит тебя в кровавую кашу, перемешав кости с песком.

Живая. Правило четвёртое сработало в голове холодной вспышкой: нет вдоха между словами — нет человека. Твари в областях обожают играть в людей. Они подслушивают, а потом копируют голоса, плачут пронзительным детским плачем, скулят до боли знакомым голосом твоей мёртвой сестры. Но дышать так, как дышит живой измученный человек, у которого лёгкие рвутся от усталости, они