Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

расслабленное — ни тени мороки, ни следа ужаса, ни тяжести сна. Пустое лицо, как у фарфоровой куклы на витрине богатой лавки. И оно было чистое. Вот что оказалось хуже всего, от чего меня пробрал ледяной мороз по коже: неестественно чистое лицо, светлая, без единого тёмного пятнышка казённая рубаха, ни пылинки, ни песчинки в русых волосах. Нас с Сандрой эта пустыня за пару жалких дней изваляла в грязи так, как сумела, превратив в две серые вонючие ветошки, а этого пацана несли умытым. И кто-то — я очень старался не думать, кто именно и какими мокрыми холодными тряпками, — заботливо и тщательно стирал с него дорожную пыль.

Грудь его, пока я смотрел, поднялась всего дважды. Я нарочно мерил его дыхание своим, сбившимся от короткого бега: четыре моих судорожных, мелких вдоха приходились ровно на один его — долгий, ровный, тягучий. Так не спят смертельно уставшие на переходе люди. Так не спят даже тяжело горячечные больные в изоляторе. Это было что-то иное. Что-то, чему не было человеческого названия.

Номерок на шнурке всё блестел и крутился, ловя тусклый рассеянный свет. Но цифры не давались: слишком далеко, а зрение от дикого напряжения уже плыло и двоилось.

И тут писарь остановился.

Колонна прошла по инерции ровно два шага и встала тоже — как вкопанная, как деревянная игрушка, у которой кончился завод. Без всякой команды, просто по отсутствию привычного стука. Писарь медленно, с жутким достоинством развернулся всем сухим корпусом. Пёсья морда поднялась от накатанной дороги и пошла обшаривать поле — плавно, тяжело, неотвратимо, как орудийный ствол на броневагоне. По проваленным крышам, по чёрным зевам дверей. По мне. Посох неподвижно висел в его когтистой лапе в дюйме над камнем и не падал.

Я лежал за спасительным цоколем, вдавив щёку в колючий песок, закрыв глаза, и не дышал. Совсем. Стоял ли его мёртвый, тяжёлый взгляд прямо на мне в тот миг или скользнул мимо, по древним камням, — сказать не берусь: головы я так и не поднял. Смелости не хватило. Слышал только оглушительный шум собственной крови в ушах да чувствовал печной жар в раздувшейся правой ладони. Сколько тянулась эта пытка, тоже не скажу. Вечность минус одна секунда.

Тук.

Шух-шух — колонна тронулась. Тяжёлый стук уплыл за крайний ряд домов, в бесконечные пески, на долгую дорогу к молниям, и ещё долго жил там, постепенно растворяясь в тишине. Ровный и безжалостный, как старые часы с чугунной гирей в кабинете надзирателя: тук… тук… тук…

Когда я короткими, воровскими перебежками добрался обратно до ниши, Сандра сидела на прежнем месте. Она слепо выставила копьё на едва слышный звук моих шагов, и стальное остриё держала на диво твёрдо, целясь мне аккурат в середину груди. Очень хорошо, что услышала меня раньше, чем ударила на рефлексе.

— Это я. Выдыхай, воин.

— Знаю. — Она опустила копьё, пряча остриё в песок. — Ты сильно бережёшь правую руку. Шаг неровный, хромаешь на один бок. Кого несли?

— Не знаю. Лицо чужое. Точно не из нашего вагона. — Я тяжело сел рядом, привалился ноющим затылком к холодному камню ниши. Под большим пальцем невыносимо пекло и дёргало, вся кисть налилась чужой дубовой тяжестью, пальцы почти не гнулись, превратившись в толстые сосиски. — Получил именно то, что хотел: ничего.

* * *

С этого негостеприимного, болтливого поля мы ушли тем же тусклым «вечером» — двинулись вдоль каменного жёлоба, держась в полусотне шагов, как и собирались с самого начала. Только теперь я каждые полсотни шагов нервно оглядывался, до боли в глазах проверяя дорогу: пустая ли. Она оставалась пустой. Дорога, по которой деловито носят таких спящих, в остальное время была самой безопасной полосой во всей этой чёртовой пустыне: на ней не водилось ничего. Совсем. Видно, ни одна местная голодная тварь не хотела случайно попасться этим девятерым навстречу. Я их, признаться, отлично понимал. Жить хочется всем.

На ночь мы встали в неглубокой ложбине на голой целине, вдали от любых строений. Без огня, в глухой темноте, по-нашему, по-сиротски. Ужин вышел до смешного короткий и грустный: по четыре крошечных глотка затхлой тёплой воды, по половине жёсткой, как подмётка, полоски сушёного мяса на брата. Целых полосок в лотке оставалось по пальцам одной руки, и то если парочку отрубить за воровство. Думать об этой невесёлой арифметике я через силу назначил себе на завтра — завтра, в отличие от меня нынешнего, паниковать ещё не умело и было готово к любым пакостным новостям.

— Расскажи про него, — тихо попросила Сандра в темноте. — Всё, что видел вблизи. Не утаивай. Я же слышу, как ты красноречиво молчишь.

Я рассказал. Сил врать и выкручиваться не было. Серая рубаха, блестящий номерок, руки ровно по швам. Идеально чистое, вымытое лицо там, где чистой воды нет неделями пути. И дыхание — четыре моих загнанных, коротких вдоха на один его спокойный и глубокий.

Сандра долго молчала. Сушёных слепней из своих сокровенных запасов она в этот скверный вечер не ела — просто держала бумажный кулёк на коленях и, кажется, забыла про него вовсе.

— Когда нас укладывали, — голос её прозвучал глухо, издалека, словно из-под земли, — там, в большом зале приёма, на койках. Помнишь? Четыреста одинаковых железных коек. Я лежала и слушала — мне больше нечего было делать, я ведь не вижу, пока вы все таращились по сторонам на белый потолок. Четыреста человек вокруг меня дышали вот так. Медленно. Ровно. Реже, чем дышит живой в полном покое. — Она повернула ко мне незрячее бледное лицо. — Это сонное дыхание, Марк. Он не свалился без сил на переходе и не болен горячкой. Он спит. Как мы спим — там, на железных койках.

Я помолчал. В горле пересохло окончательно, язык прилип к нёбу. Потом сказал то, от чего во рту стало отчётливо горько:

— Только мы с тобой здесь ходим своими ногами и ломаем копья об чужие головы. А он и здесь спит.

— И они послушно несут его прямиком к молниям.

— Через весы, — добавил я, вспоминая жуткую стену-накладную с ровными колонками. — По описи. Как ценный груз с инвентарной биркой.

Куда в итоге несут этого спящего, который ухитрился не проснуться даже внутри чужого кошмарного сна, и что за тварь принимает товар на том конце — зверь со стёсанным лицом, как сулила каменная грамота на торце большого дома, — об этом мы оба предпочли промолчать. Сидя на голой промёрзшей целине, в полусотне шагов от их проклятой дороги, спрашивать такое