Читать книгу - "Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин"

вслух не хотелось совсем. Слова тут накликали беду быстрее шагов — я это уже крепко выучил, на собственном «прости», сказанном не вовремя.

— Михель про этих носильщиков на лекциях что-нибудь?.. — начал я без особой надежды, просто чтобы нарушить давящее молчание.

— Ничего. — Сандра качнула головой. — Его сторона была совсем другая: там ослепительное солнце, высокий столб света, горячий жёлтый песок до горизонта. Про этих псоглавых если он и слышал когда, то разве что глухими полупьяными байками на перевалочных станциях. Мы зашли дальше всей его науки, Марк. Уже давно зашли. Нас здесь быть не должно.

Вот от этих простых, ровных слов мне и стало холоднее всего. Холоднее, чем от колючего ночного ветра. Пока мы шли по чужой, зазубренной наизусть науке, у меня внутри жило спасительное чувство дороги — гиблой, страшной, но всё-таки хоженной кем-то до нас: раз тут люди падали, поднимались и шли дальше, значит, тут вообще можно идти. Значит, есть шанс. Теперь эта старая затёртая карта кончилась. Край листа. Обрыв. Дальше эту чёрную пустошь для нас не проходил ни один живой человек. Только те, кто носит по ней спящих.

— Мы не могли его забрать с носилок, — сказала Сандра. Не спросила — отрезала, как ножом. Но тонкие нервные пальцы её мяли и рвали бумажный кулёк со слепнями, и я отчётливо услышал в этом тихом шелесте бумаги всё, что не вошло в её ровный голос. Всю её вину за то, что мы сидели в щели.

— Восемь здоровенных носильщиков, и писарь с посохом девятым. У каждого плечи — как у нашего Брама. — Я откинулся затылком на холодный камень, смотрел в низкое глухое небо без единой звезды. — Я посчитал дважды. Туда, когда они шли к нише, и обратно, когда уходили. Арифметика короткая и категорически не в нашу пользу. Убьют и не заметят. Размажут по камням.

— Скажи это вслух. До конца.

— Мы не могли. Никак. — Я выговорил это настолько спокойно, насколько вышло с застрявшим в горле колючим комом. — Сегодня — не могли.

Она коротко кивнула. Слово «сегодня» повисло между нами в стылом ночном воздухе, как мокрое бельё на морозе, — встало колом, твёрдое, звенящее, и убрать его было уже нельзя. Мы оба старательно сделали вид, что так и надо. Что завтра мы станем сильнее. Что завтра будет иначе.

Помолчали, слушая огромную давящую тишину. Потом Сандра сказала совсем тихо, почти неразличимым шёпотом:

— Мы ведь тоже спим. Каждый привал. По очереди закрываем глаза.

— Мы просыпаемся. Пока что.

— Он, наверное, тоже так думал. — Она повела лицом туда, куда пару часов назад мерно ушла колонна. — Лёг на привале, уставший в хлам, как мы. Сторожа рядом не было. Или был, да сам задремал, не услышал мягких шагов. А потом просто не встал — и его заботливо подобрали. Где-то же его на этой бескрайней пустоши подняли, Марк. С земли.

Спорить с этой железной логикой было нечем. Крыть нечем. Я тупо слушал, как дёргает и мучительно ноет раздутая рука, и с тоской думал, что с этого вечера каждый наш будущий привал чудовищно подорожал. И скудная вода в лотке тут ни при чём. Платить теперь придётся другим — животным страхом закрыть глаза.

— Уговор, — сказал я, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Будим друг друга предельно жёстко. Если сон пошёл не такой, если дышать начал редко, как тот парень, — трясти за плечи, бить по щекам. Сразу, изо всех сил, не жалея. Хоть ногами пинай.

— Бей, — легко согласилась Сандра. Зашуршала бумагой, нащупывая слепня. — Только номерок мой казённый раньше времени с шеи не снимай. Понял меня, мародёр?

— Дура слепая.

— Сам дурак. — Она сунула в рот сушёного слепня и с хрустом его разгрызла. — Спи первым. Я посижу, послушаю ночь. Руке твоей укушенной всё равно не до сна, вот и…

Она не договорила.

Я ощутил это сразу, через плечо, которым в тесноте ложбины касался её плеча: Сандра выпрямилась, натянулась звенящей, готовой лопнуть струной, подалась вперёд. Я успел развернуться и перехватить её под спину — прошлый раз с её припадком научил реагировать быстро, — и слепые мёртвые глаза распахнулись во всю свою жуткую белую ширь. Она смотрела сквозь меня, сквозь край земляной ложбины, сквозь густую чернильную ночь.

— Огонь, — сказала она чужим, монотонным размеренным голосом, от которого мороз продрал по спине. — Белый огонь. Стоит высоким кругом, как шатёр кочевников. Внутри шатра — девочка. Одна. Снаружи глухая плотная темнота, и в темноте горят глаза. Семь… и ещё семь. Четырнадцать глаз. Сидят кругом. Ждут. Они умеют ждать вечно, а она нет. Огонь уже оседает по краю. Марк. Огонь у неё быстро кончается.

Глаза её резко закрылись. Она безвольно обмякла мне в руки — лёгкая, пустая, выпитая до дна, как тогда, на каменном дворе, — и ровно через три долгих вдоха её тонкие пальцы ожили, зашевелились, как слепые паучьи лапки. Уверенно нашли в темноте моё запястье.

«Не слышу», — выстучала она ногтем по коже. Ровно, чётко, без тени паники. Учёная.

«Знаю. Сто сорок. Считаю пульс», — выстучал я в ответ её тайной грамотой, медленно, стараясь не переврать с непривычки ни единого знака, чтобы она не сошла с ума в своей темноте.

Потом осторожно, чтобы не разбудить лишний шум, переложил её на холодный песок. Поднялся на самый край осыпающейся земляной кромки и посмотрел туда, куда только что неотрывно смотрело её слепое видение, — вперёд, далеко за голую целину, левее тёмной жилки сухого русла.

Сначала там не было ничего, кроме вязкого, непроглядного мрака. Ни единой искры.

Потом — было. Над дальним рваным краем песков, у самой земли, упорно и зло стояло тусклое пятнышко света. Белое, ровное, совсем не похожее на бешеный рваный свет далёких зарниц. Пока я смотрел, щурясь до боли в глазах, оно ощутимо просело вниз, будто придавленное огромной тяжестью, — и с невыносимым трудом поднялось снова, чуть ниже прежнего уровня.

Оно дышало. Из последних сил.

Я бесшумно съехал по склону обратно на дно ложбины, безошибочно нашёл в темноте ладонь Сандры и выстучал один короткий, ясный удар: один. Я один, я здесь, я иду к тебе.

Она не стала переспрашивать. Сильно, до синяков перехватила моё здоровое запястье и выстучала то же самое — один удар, — и сразу ещё раз, твёрже, не оставляя нам обоим никакого выбора: один.

Идём. Мы идём туда.

Глава 15. Голос

К подъёмной вспышке правая ладонь раздулась в уродливую лиловую подушку. Кожа на ней натянулась до