Читать книгу - "Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев"

крутим её в фантики, клеим ей бантики, душим духами, гвоздим стихами… Хорошеет она с того? Да как-то кажется, что и нет. Как была любовь – любовью, так и осталась.

Повезло – есть.

Не повезло – займись садом своим.

Яблоки небесные для пропитания душ земных…

Я почти ничего не знаю о Викторе Цое – и это здорово мне помогает.

Слушаю – и слышу: да, уйти однажды придётся. Да, разворота и перестройки маршрута – не будет. Ведь если сейчас, прямо сейчас есть в твоём кармане пачка сигарет…

Он ушёл в дороге. Может, и сам став дорогой – туда. По которой мы…

Пятнадцатого августа каждого года я читаю новости и вспоминаю, что в этот день Виктор Цой…

Во все остальные дни – он для меня жив. И очень спокойно объясняет в каждой из песен «Кино»: «Просто слушай, чувак. Понимаешь? Просто слушай!»

Я слушаю. И пишу о музыке динозавров. О тех, кто на постерах на нашей стене. И отчётливо понимаю: «Многие знания – многие печали».

Но если есть в кармане пачка сигарет,

Значит, всё не так уж плохо на сегодняшний день,

И билет на самолёт с серебристым крылом,

Что, взлетая, оставляет земле лишь тень…

На всю оставшуюся жизнь

Много к чему были мы готовы в школьные годы в той стране, которой нет.

Много к чему: «ядерное противостояние», «два мира – два детства», «Валентин Зорин из Нью-Йорка», «бедные стали ещё беднее – богатые ещё богаче», «нерадостно на душе у простых американцев», «цепи апартеида», «кровавая военщина НАТО», «пентагоновские ястребы».

Это проходило и мимо, и через нас, шло по жизни ободряющим рефреном, не давало закиснуть, отпечатывалось в наших мозгочках. Как теперь стало понятно – навсегда, а тогда казалось, что на время.

Мы жили «на одной шестой части суши»; Фидель командовал непотопляемым авианосцем; нам удавалось на полном ходу, с дикими воплями, пугающими билетёрш кинотеатров, проскакивать все мосты, подожжённые «бурнашами». И как-то всегда было и ясно и понятно одно: если каждый возьмёт в руки камень и бросит его в океан – поднимется волна и смоет янки.

Так было. Так и осталось для всех тех, кто носил галстук (а ведь его гладить приходилось каждое утро) и, отдавая салют хором многоголосым (попутно отвешивая друг другу тычки), рапортовал: «Всегда готов!»

Летов родился в Омске, в 1964-м. И уж если у меня, лампового (1969 год выпуска), все перечисленное зашито в крови, то у него – и подавно.

На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит подвигов и славы,

Победы над врагом кровавым

На всю оставшуюся жизнь,

На всю оставшуюся жизнь…

Нам казалось, тем нам из Красной Атлантиды, что теперь такое невозможно, что слова, произносимые на майских площадях ежегодно – «неисчислимые страшные жертвы, принесённые на алтарь Победы» – они сильнее всех заклинаний мира.

Мы свято верили, что Красная Армия «несокрушимая и легендарная, в боях познавшая радость побед», если что – как молот по наковальне, сомнёт и расплющит любого врага.

Война может быть, она идёт постоянно и каждый день, об этом мы знали – но где-то там, не у нас. Теперь, мы это знали точно, точнее любого выученного урока: войны никогда больше не будет у нас. Мы жили в свете и сияющем пламени вечных огней Победы. Мы жили в непрожитых жизнях наших дедов и отцов – мы были наследниками поколения победителей. И каждый знал те строчки:

Горели Днепр, Нева и Волга,

Горели небо и поля…

Одна беда, одна тревога,

Одна судьба, одна земля…

На всю оставшуюся жизнь

Нам хватит горя и печали.

Где те, кого мы потеряли

На всю оставшуюся жизнь,

На всю оставшуюся жизнь…

Егор Летов. Лета красного Егор. У Леты-реки берега крутые.

Я вдруг наткнулся на его альбом – на «Звездопад» 2002 года. Через двадцать с лишним лет после крушения Советского Союза Летов спел «На всю оставшуюся жизнь». Спел «Город Детства», «Луч солнца золотого», «Белое безмолвие». Много чего ещё.

Нерв там такой, в каждом треке, что невозможно слушать никак – только стоя. Потому что это то самое детство советское – отражённое в страшных и правдивых зеркалах времени.

И если Магомаев пел о победе тьмы над ночью, пел из времени великих свершений, пел так, что кроме любви в голове – ничего, и хочется мчаться сквозь дождь по полям, по бульварам, крича не пойми что небу и солнцу, пусть и скрылось оно за тучами на час-другой до рассвета, то Летов…

Послушайте. Холодно вам? Это ветры осенние. За ними идёт зима, и отвоевать солнце наше над нашими головами – только ещё предстоит. Не знаю, как он это сделал. Как-то. Как делал всё остальное.

Летов неудобен, неформатен, некомфортен, плохо продаётся, не слишком ярко блестит, вызывает нездоровую рефлексию, снижает сон и аппетит…

Кто не верил в дурные пророчества,

В снег не лёг ни на миг отдохнуть,

Тем наградою за одиночество

Должен встретиться кто-нибудь…

Что бы сказал, что думает сейчас об этом прочтении Владимир Семёнович? Как оно ему кажется, из сфер небесных – цепляет нас версия Летова? Переворачивает ли?

Летов говорил, что «Звездопад» был задуман задолго. Что он должен был быть двойным, а то и тройным. Что там думал собрать он и всё советское, от чего «сердца стук», и всё зарубежное или, как говорили во времена прежние, импортное. Советское собрал, а до импортного руки так и не дошли.

Это не о том, что правильно – вот, не надо нам их ничего. Это о том, что наше – чаще прочего разит наповал. Вот услышал, вот запомнил, вот ты другой человек. Какой, спросите, советский что ли? Что ли – советский.

Дело не в словах. Дело в том, что словами не выразить. «Звездопад» Летова – это мы над бездной. Это один долгий, как в тяжком сне, шаг: и кажется – не дотянуться, рухнем вниз. Но не бывать такому, дотянемся.

Ночью из дома я поспешу,

В кассе вокзала билет попрошу,

Может, впервые за тысячу лет:

Дайте до детства плацкартный билет.

Тихо кассирша ответит: «Билетов нет»…

Нам не дадут вернуться. Да и куда