Читать книгу - "Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев"

в СССР просто запретил издавать! Какая фигура!»

Фигура как фигура.

Рослая разве что.

И меня обуревает тихая желчная ярость. Она страшнее всего, как и гнев бессилия… Помните, наверное.

С какого дьявола, думаю я, с какого чёрта лысого Довлатов значим до пены и белых глаз, а Дягилева, одним своим «Столетним дождём» кладущая мир на лопатки – почти забыта? Откуда дикая эта «культурология вопиющего большинства»? Что вообще в головах-умах происходит?

Нет ответа, братья и сёстры.

Бесконечный партер бесконечно безмолвствует.

Столетний дождь…

Резиновый сапог в сыром песке.

Глаза стоят на ржавом потолке.

Истрачен сгоряча веселый бред.

Сцепились, хохоча, колечки бед.

Четвертого сентября 1966-го Янка родилась в Новосибирске, в мозговом центре Красной Империи. Тихий и книжный ребёнок – как тот Катерок из мультика – между домом и библиотекой с тихой песенкой внутри. Семья инженеров, год в музыкальной школе по классу фортепиано, потом самоучкой гитара, стихи, стихи – Цветаева, Ахматова, тексты Гумилёва и Платонова. Вы же знаете, что это за тексты – плотность смыслов, помноженная на плотность чувствования бытия. Так ведь не говорят словами – так ими живут.

Столетний дождь…

Над пропастью весны собрались сны

И ранние глотки большой тоски.

Ногтями по стене скребет апрель,

Как будто за стеной растут цветы,

Как будто их увидеть с высоты.

Тихую девочку назовут первой рок-певицей СССР и представительницей сибирского андеграунда. Глупейшая формулировка.

Янка Дягилева – провозвестник, никем неведомый создатель точного и оттого почти забытого апокрифа. Ведь корёжит, корёжит и рвёт на части от чистого голоса. Посреди дыма и грохота войны с самими собой что слышали мы на излёте олимпийского десятилетия? Тотальную перестроечную пошлость. И ещё вот их – ангелов скорого падения нашего: ведь всё сами, умелыми ручками-крючками, с ласкою да заботой. И задумаешься – может, и хорошо, что не отсюда, с земли, предсказанное увидела?

Столетний дождь…

Сто лет прожили мы – готов обед

Из мыльных пузырей сырого дня,

Из косточек разгаданных стихов,

Из памяти с подошвы сапогов,

Просоленный кристаллами огня.

Она не давала интервью.

Не была похожа на вудстокскую диву.

За её естественной, сквозь ткань обыденности проступающей красотой невозможно было уследить: девочка-увалень с длинными волосами и талыми словами осенними, насквозь прошитыми нитками светлых слёз.

Она стучала в оконце.

Никто не открыл.

В доме не метёном, не беленом, на овражьем боку притихшем, как и предсказал Высоцкий…

Двери настежь у вас, а душа взаперти,

Кто хозяином здесь? Напоил бы вином…

А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути.

И людей позабыл, мы всегда так живем.

Траву кушаем, век на щавеле,

Скисли душами, опрыщавели.

Да еще вином много тешились,

Разоряли дом, дрались, вешались».

Что толку стучаться к неслышащим? Разве – успокоения ради? Но ведь слушали и слышали, только что мало и не везде. К тому времени «Гражданская оборона» осталась, верно, последним рубежом гражданской обороны. Не до убежищ было – всё больше под склады их метили, ждали лишь удобного случая.

И он представился.

Каждый август я вспоминаю про путч… Меня не отпускает? Страну не отпускает? Вас отпустило, братья и сёстры?

Если бы тем, кто Красную Империю строил, показали фильм про девяностые? Году так в 1950-м примерно? Били бы механика? Телеграфировали ли бы в Москву? Нет сценарного плана – за невозможностью события в принципе. Как и за невозможностью считать, подсмотреть реакцию тех людей. Да и как нам жить стало б после увиденного? В их взгляде?

Столетний дождь…

По тихой полосе бредут слова

И рушится измятая листва.

Исполнен предпоследний приговор,

Все взносы за апрель вознесены

И сны висят над прорубью весны.

Столетний дождь…

Летов родился 10 сентября 1964-го. В Омске. Знатное место. Не для слабонервных из ночного клуба. И как они с Янкой встретились, и чем Егор её зацепил – не про то, не про ерунду. Про сердце и про то, что в сердце понамешано.

Егор Летов. Горлопан и провокатор. Воитель против гладкого, в бумажку хрустящую завёрнутого, атласной ленточкой перевязанного. Мне ли анализировать его творчество? Смешно… Только что по интуиции. Только что ползком продираясь сквозь чащу, до крови, до тёплых кровавых лохмотьев на ветках – дальше земля. Наша. А вроде уже – и нет.

Подвязать штаны

продолговатым ремешком,

И ступать вперёд, надеясь,

Что была и у тебя

Когда-то

Жизнь как сметана,

Да сплыла.

Спохватились поздно, жаль – не рано.

Слушать «ГРОБ» вроде как и невозможно – мотают нервы с мозгами на моток колючей проволоки. А тогда зачем всё? Прижигание по живому. Очертил, послюнявив химическим карандашом, засыпал пороху в дырку в мясе, чиркнул спичкой, взвыл, хватив стакан до краёв – и в омут.

Утром – что Бог даст.

Или отступит, или отрезать.

Примерно так проскочили из Светлого в Темень.

Вот стоим. Оглядываемся устало. Дышим нервно и тяжело.

Не было родней, не было красивей,

Не было больней, не было счастливей,

Не было начала, не было конца,

Отряд не заметил потери бойца…

И Дягилева, и Летов сошлись для нас в сентябрях, чтобы червоной и ржавой осенью напомнить – деточки малые, тихонько сидите, хорошо ведите, волка не пускайте, думу отгоняйте злую…

Какой, к шутам, Довлатов?!

Какая хронология оконного бытия?!

Какой высокий стиль на плесени и опилках?

Люди.

Да вы что же это – в самом-то деле?

Или не братья вы и сёстры?

Или не разумеем больше по-человечьи, а лишь волчьим воем выть выучены?

Временем новым…

Вежливый подвиг глобальных времён,

Плюшевый грохот великих имён,

Праздничный лепет лавины цветастых знамён…

Пора брать билеты на поезд домой.

На вокзале жить вредно: подцепить можно всякое, еда не пойми какая… Да и мысли – всё сплошь через голову от уха до уха – электричка скорая с драными вагонами.

Пора брать билеты на поезд домой.

Не чемоданы похватав – двенадцать книг за двенадцать лет – а стихи, листочками вчетверо сложенными. Или даже их сложить