Читать книгу - "Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль"

В течение 1953 года, скрупулезно задокументированного историком Роджером Хермистоном в книге «За две минуты до полуночи», Черчилль настойчиво пытался организовать саммит лидеров Великобритании, США и СССР. Каждое его подобное предложение отвергалось администрацией Эйзенхауэра – для них в те годы коммунистическая угроза была приоритетом как внутренней, так и внешней политики. Зачем нужна встреча с врагом, которую президент и Госдепартамент считали бессмысленной, даже потерей времени?

Черчилль тем не менее продолжал предлагать встречи на высшем уровне для решения насущных проблем. Такого рода личная дипломатия, под пристальным взглядом всего мира, воодушевляла его, подпитывала эго и помогала восприятию Соединенного Королевства (как и его лидера) в роли мировой державы. Еще в 1950 году в речи, в которой он продвигал идею международных конференций типа Тегеранской или Ялтинской, он придумал для такого подхода специальный термин – «переговоры на саммите». С тех пор слово «саммит», которое он также использовал в своей речи в канун Рождества 1941 года из Белого дома, стало означать встречи и консультации политических тяжеловесов, имеющие потенциально значительные последствия.

Амбиции Черчилля заключались в «построении прочного и длительного мира» – именно так он сформулировал в заключительных словах своей речи на конференции Консервативной партии 10 октября 1953 года. В этой речи – первой после перенесенного им 23 июня инсульта – он вновь выдвинул идею встречи, посредством которой он мог бы влиять на ход мировой политики и снизить напряженность между Востоком и Западом. Тот факт, что «Большая тройка» была исключительно единением союзников в войне и что послевоенная ситуация радикально изменилась, не останавливал его в столь смелых предложениях.

Было совершенно очевидно, что отношения между 78-летним британским лидером и 62-летним бывшим военным, ставшим политиком, будут развиваться в совершенно иной плоскости по сравнению с тем, какими они были в пору их тесной совместной работы в годы войны. Соединенные Штаты стали в гораздо меньшей степени изоляционистскими и в гораздо большей степени вовлеченными в мировую политику, в то время как Британская империя заметно утратила свое влияние и богатство. Кроме того, Эйзенхауэр был теперь главой государства и исполнительной власти, а не просто высшим военным руководителем, обсуждавшим – и нередко дебатирующим – с главным союзником проблемы стратегии и тактики на фоне продолжающихся боевых действий.

Осознавая новый политический расклад сил в отношениях двух лидеров, Черчилль взял на себя труд отредактировать шестой том («Триумф и трагедия») своей «Второй мировой войны». С учетом новой ситуации он для избежания конфликта между двумя странами и для сохранения видимости процветания «особых отношений» хотел убрать свою широко известную критику решений Эйзенхауэра в последние месяцы войны. 9 апреля 1953 года, через две недели после присвоения ему королевой Елизаветой Второй рыцарского звания, Черчилль известил Эйзенхауэра в письме, что еще до возвращения на пост премьер-министра закончил писать «Триумф и трагедию» и спросил, не хочет ли президент ознакомиться с «касающимися его» фрагментами книги до ее публикации. «Я знаю, что ничего из написанного мною не сможет порушить нашу дружбу, – писал он. – Но теперь, когда вы заняли высший политический пост у себя в стране, мне особенно важно, чтобы ничего из опубликованного не было бы никем воспринято как угроза нашим нынешним отношениям в наших сегодняшних ролях и не повредило бы существующим между нашими странами взаимным симпатии и пониманию».

Несмотря на критические стрелы в адрес Эйзенхауэра, которые Черчилль выпускал в частных разговорах, – после встреч в январе 1953 года он говорил о нем как о «настоящем человеке ограниченного масштаба» – он убрал из книги свои сомнения о военном руководстве Эйзенхауэра, в том числе и выброшенный им из «Триумфа и трагедии» приведенный ниже особо резкий фрагмент. Он должен был появиться в первом же абзаце главы «Последнее наступление»: «Наши войска могли и, по моему мнению, должны были освободить Прагу, но были, по сути дела, остановлены прямым вмешательством высшего американского командования. Берлин, Прага и Вена были без какой бы то ни было необходимости отданы Советам. Это можно считать Трагедией в наш час Триумфа». Последовали и другие многочисленные исправления, призванные сделать новую версию стратегически тактичной в текущей политической ситуации. Удаление ключевого предложения, объясняющего название книги, отражало испытываемую автором – премьер-министром – серьезную обеспокоенность в связи с возможностью обидеть только что занявшего свой пост президента. Корректировка истории служила, по всей видимости, политическим задачам, но при этом терялось выявление фигур, ответственных за то, что, по мнению Черчилля, было «трагедией».

За шесть недель до публикации «Триумфа и трагедии» в Америке Черчилль узнал о присуждении ему Нобелевской премии по литературе. Нобелевская премия мира, которую он так жаждал получить, была в тот год присуждена Джорджу Маршаллу за его усилия в осуществлении «Программы восстановления Европы», широко известной под названием «План Маршалла». Через несколько дней после появления книги Черчилля в магазинах – как и все остальные тома серии она была признана «Книгой месяца» – он, Эйзенхауэр и премьер-министр Франции Жозеф Ланьель встретились на Бермудских островах на конференции по обсуждению возможности переговоров с Советским Союзом об опасностях атомной эры, будущего Европы, Дальнего Востока и других вопросов.

На этой конференции Эйзенхауэр фактически обрушился на Черчилля за его желание поддерживать связь с Советским Союзом, который он сравнил с нераскаявшейся и неспособной к исправлению женщиной легкого поведения и жадной похоти. Премьер-министр пребывал на солнечном острове, но чувствовал себя погруженным в холодную воду. Президент не хотел выслушивать никакие аргументы, противоречащие основной политике его администрации и в особенности Госдепартамента, возглавляемого Джоном Фостером Даллесом, страстным противником проводимой Труманом политики сдерживания. Он тем не менее желал произвести положительное впечатление на этой широко освещаемой встрече на высшем уровне. Прямо с Бермуд Эйзенхауэр полетел в Нью-Йорк, где на сессии Генеральной Ассамблеи ООН произнес речь, ставшую известной под названием «Атомы за мир», которую он завершил словами: «Соединенные Штаты торжественно вам – и вместе с вами всему миру – обещают решительно добиваться разрешения устрашающей атомной дилеммы и посвятить все свои душевные и интеллектуальные усилия стремлению поставить это чудодейственное изобретение человека на службу не смерти, а священному делу жизни».

В номере журнала New Yorker от 19 декабря политический обозреватель Ричард Ровир назвал Черчилля «хозяином и движущей силой» этого трехстороннего саммита, отложенного с первоначальной даты его проведения в июле из-за перенесенного премьер-министром в июне инсульта. Как и Рузвельт, всячески пытавшийся скрыть свои болезни – Хью Грегори подробно описывает эти его попытки в книге FDR's Splendid Deception, – Черчилль изо всех сил старался держать в тайне информацию о состоянии своего здоровья. При всем, пусть и высказанном