Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

же шагом. Колька посчитал. Минуты три, если по расписанию.

Он вылез из кабины.

Вдоль лежнёвки, справа, на сухом бугорке, лежал штабель запасных брёвен. Сапёры оставили, на починку. Колька это знал, он знал на этой лежнёвке всё. Он побежал к штабелю по брёвнам, перепрыгивая с одного на другое.

— Васька! Бородин! Ко мне!

Они таскали брёвна втроём. Мокрые, тяжёлые, скользкие. Кидали в яму, поперёк, как попало. Вода в яме ходила, брёвна всплывали, Колька прыгал на них сапогами, загоняя вниз, и они опять всплывали. Шестой снаряд лёг далеко сзади, у леса. Седьмой ближе.

— Хворост! — кричал Колька. — Хворост сверху!

Хворост был у Васьки в кузове. Тот самый, за которым он ходил в лес и не принёс. Принёс, значит. Васька вывалил его в яму охапками, Бородин сверху кинул ещё два бревна, и Колька прошёл по всему этому ногами, проверяя, как проверял лёд.

Держит. Если не дёргать.

Восьмой снаряд лёг в болото, слева, близко. Колька упал на брёвна лицом. Сверху опять окатило жижей. Он поднялся, отплевался.

— Петька! Трос!

Петька уже стоял у Захара. Сам. Без команды. Отвязывал из кузова Митяев трос, чёрный, тяжёлый, с петлёй. Бледный, мокрый, по пояс в болотной грязи, но трос отвязывал правильно, через плечо, кольцами.

Колька сдал Захара назад, к Петькиному Фрицу. Медленно. Краем, по продольному брусу. Сантиметр вправо — и в болото. Петька накинул петлю на крюк Фрица, другой конец на Захара. Махнул.

Колька включил первую. Дал газу. Плавно, без рывка, как учил когда-то Дим Димыч: тянуть, а не дёргать, дёргают только дураки и трактористы.

Трос натянулся, зазвенел. Захар упёрся. Шесть цилиндров загудели низко, басом. Брёвна под ним заныли. Фриц в болоте дрогнул, качнулся. Пополз.

Девятый снаряд. Колька его не слышал. Он слышал только мотор.

Фриц выполз на лежнёвку, перевалил через край, встал на все колёса. Из кузова лилась вода. Петька полез в кабину, мотор у Фрица был цел, Фриц схватил с третьего раза.

— Через яму по одному! — сказал Колька. — По моему следу! Не газовать!

Захар прошёл первым. Брёвна в яме ушли под ним в воду, он прошёл по ним, как по льду весной, на одном дыхании, и вылез. Петька за ним. Васька. Бородин. Все.

Десятый снаряд лёг ровно в яму, когда последний ЗИС уже был на той стороне. Брёвна, хворост, вода. Всё взлетело. Опустилось.

Колька остановился у сосны с расщеплённой верхушкой, вылез, прошёл вдоль колонны. Все шесть. Петька сидел в кабине и трясся, мокрый с головы до ног. Колька заглянул к нему.

— Тормози заранее, — сказал он.

— Я заранее.

— Ещё заранее.

— Батя. — Петька поднял на него глаза. — Я думал, всё. Думал, лягу там.

— Не лёг же.

— Ты трос взял. Я трос сам отвязал. Ты видел?

— Видел.

— Я сам, — сказал Петька. — Без команды.

— Ну и молодец, — сказал Колька и пошёл к Захару.

Сзади, у ямы, немец пустил ещё два снаряда, для порядка, и затих. Расписание кончилось.

В роте Лукич выслушал Ваську, у которого вся история вышла про то, как он принёс хворост, посмотрел на Петьку, на Петькиного Фрица, на воду, которая всё ещё сочилась из кузова, и сказал одно:

— Брёвна сапёрам отдать придётся. Чужие брали.

— Отдадим, — сказал Колька.

— Не отдадим, — сказал Лукич. — Они их сами брали. У других сапёров. Я знаю.

Приказ пришёл в конце апреля.

Бельский собрал шофёров у своей землянки. Стоял на пеньке, в шинели, в своих можайских очках, длинный, худой, и держал в руке бумажку, которую не читал. Он никогда не читал бумажки вслух. Он их запоминал с одного взгляда, как чертёж.

— Участок сдаём, — сказал он. — Завтра в шесть прибывает рота из другой армии. Передаём им лежнёвку, землянки, всё. Сами снимаемся. Машины на станцию, грузимся в эшелон.

— Куда? — спросил кто-то.

— Не сказано.

— На запад? — спросил Петька с надеждой. — На Гжатск?

— Не сказано, — повторил Бельский. — Сказано: в эшелон. С полным имуществом.

— С полным, — сказал Лукич и посмотрел в небо так, будто там было написано, что такое «полное».

Шофёры разошлись. Колька остался. Бельский слез с пенька, сложил бумажку, сунул в карман. Посмотрел на Кольку поверх очков.

— Вы что-нибудь знаете, Бирюков?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

Бельский кивнул. Подумал.

— Жаль, — сказал он. — Я привык, что вы знаете. Это удобно.

И ушёл.

Лукич догнал Кольку у Захара. Шёл быстро, загребая правым валенком, хотя валенки он давно сменил на сапоги, а походка осталась.

— Слыхал? — сказал он. — Эшелон. С полным имуществом.

— Слыхал.

— Говорил я тебе. В Можайске говорил. — Лукич ткнул пальцем в землю, потом в сторону, на юг, наугад. — Крюком.

— Может, ещё не юг.

— Юг, — сказал Лукич. — Если бы на запад, сказали бы. На запад приказ всегда говорят. Чтобы весело было. А когда молчат, значит, далеко и не туда.

Грузились на станции под Можайском, двое суток.

Эшелон был длинный, платформы и теплушки. Машины заводили на платформы с торца, по аппарели из шпал, по одной. Колька заводил Захара сам. Аппарель была узкая, под полуторку, и Захар шёл по ней, как шёл по лежнёвке: правым краем, на сантиметр от пустоты. Внизу стояла вся рота и не дышала. Захар встал на платформу. Колька заглушил. Сверху, с кабины, было видно станцию, водокачку, разбитый пакгауз, и где-то на горе, далеко, белый собор.

Потом Колька крепил его. Колодки под колёса, растяжки проволокой к бортам платформы, четыре, крест-накрест. Лукич выдал проволоку. Лукич выдал всё. Лукич носился вдоль эшелона, как наседка вдоль цыплят, и на каждой платформе что-то подтыкал, подсовывал, перекладывал.

Колька смотрел, как Лукич грузит роту.

Запасные скаты он спрятал в теплушку, под нары, под солому. Ящик свечей и карбюраторов — в кузов Фрица пятого, под брезент, под мешки с картошкой. Бочку автола — в другую теплушку, обложив сеном, и сказал часовому у вагона, что там капуста. Часовой понюхал и поверил: от бочки пахло капустой. Как это вышло, Колька не понял.

ДП с бруса Захара Лукич снял сам.

— Утопленник в эшелоне поедет как утопленник, — сказал он. — Отдельно. Мало ли что. Проверка.

Он завернул пулемёт в мешковину, сунул в ящик с