Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

— сказал Лукич. — Одно прибыло. В один день. Это, Батя, не по-людски. Так нельзя. Так человека пополам рвёт.

— Рвёт.

— Ну, — сказал Лукич. — Ничего. Сошьём.

Колька не спал.

Он вышел из-под брезента, где спала рота. Пошёл к машинам. Девять. Захар с фанерой. Хата. Петькин последний «Блиц». Шесть других.

У Захара, с подветренной стороны, лежал Учёт. Подогнув ноги. Огромный, бурый, в инее. Стёпка спал у него под боком. В румынском брезенте. Голова на шерсти, между передними ногами и горбом. Учёт не спал. Жевал. Смотрел в степь.

Колька постоял над ними.

Учёт посмотрел на него. Медленно повернул голову. Посмотрел снизу вверх. Пожевал. Отвернулся.

Колька достал из кармана письмо. Не Нинино. Чертёж. Развернул. При свете луны, которая вышла после бурана, линии были видны. Тонкие. Ровные. Циклон. Стрелки. Внизу, в углу, мелко: «С. Б. 1939. Испр. 1942, июль».

Июль. В степи. В пыли. Когда Колька выскребал воздухоочиститель щепкой. Бельский сидел на подножке и чертил. И сказал: подарю после войны, если встанем.

Встали.

Колька сложил чертёж. Положил обратно.

На юге, за речкой, гремело. Меньше, чем днём. Реже.

Потом, к утру, загремело по-другому. Не с юга. С севера. Из-за спины. Много. Как тогда, девятнадцатого ноября, в тумане.

Стёпка проснулся. Поднял голову от Учёта.

— Батя. Это наши?

— Наши.

— Опять туда?

— Опять туда, — сказал Колька.

Было двадцать четвёртое декабря.

Глава 20

Дон встал под Рождество. Не под наше, под немецкое.

Это сказал Кравчук. Он стоял на берегу у Калача, смотрел на реку и считал на пальцах.

— Двадцать пятого грудня, — сказал он. — Немецкое Рождество. У нас в селе немцы-колонисты жили, до войны. Хорошие люди. Ёлку ставили. Нас звали. — Он помолчал. — Тепер у них Рождество в кольце. А Дон встал.

Дон встал. Колька подошёл к краю и посмотрел вниз.

Лёд был серый, неровный, бугристый. Торосы у берегов, где шуга налезала на шугу и смёрзлась. Посередине глаже. Снег лёг на лёд, и по снегу уже шли следы. Пешие. Санные.

Через три дня пошли машины.

Сапёры сделали переправу. Колька смотрел, как делают. Сначала прошли по льду с пешнями, долбили лунки, мерили толщину. Где тонко, клали поперёк жерди, хворост, а сверху лили воду из вёдер. Цепочкой, от проруби. Вода разливалась по хворосту и схватывалась на морозе. Слой за слоем. Ночь за ночью. Лёд нарастал. Намораживали.

Потом поставили вешки. По обе стороны, через каждые двадцать шагов. Ёлочки, солома на палках. Коридор поперёк реки. Шириной в одну машину туда и одну обратно.

На вешках написали углём: «ДИСТАНЦИЯ 30 М». «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». «ДВЕРЦЫ ОТКРЫТЬ».

— Дверцы зачем? — спросил Стёпка.

— Чтобы выпрыгнуть, — сказал Колька. — Если провалится.

Стёпка посмотрел на лёд. Потом на Захара. На дверцу. Серую. Без надписи. С дыркой в проступающем кресте.

— А у Захара кабина железная, — сказал он. — Он тяжёлый.

— Тяжёлый.

— А Хата деревянная. Она лёгкая. Она не провалится.

— Хата не провалится, — согласился Колька.

Стёпка подумал.

— Тогда пусть Захар последним, — сказал он. — Когда лёд толще.

Рота стояла у переправы второй день. Возила с того берега на этот. Бочки, ящики, мешки. С правого берега, со станции, куда уже ходили поезда, к левому, где кольцо. Туда, где в степи, в снегу, в котле, сидели немцы, и наши вокруг них, и кольцо сжималось.

Лукич командовал. Страдал.

Каждое утро он приходил к Захару с бумагой. Бумаги приходили из батальона. Лукич их не читал. Приносил Кольке.

— Батя. Чего тут?

Колька читал. Говорил, чего тут. Лукич кивал. Шёл распоряжаться. Распоряжался он хорошо. По-хозяйски. Кому куда, кому что, у кого какая резина. Это он знал. А бумаги не знал.

— Пришлют командира, — говорил он. — Пришлют. Скорей бы. Пусть он пишет. А я опять буду считать. Я ж к этому привык. Я к этому двадцать лет привыкал.

— Хорошо командуете, Пантелей Лукич.

— Не подлизывайся, — сказал Лукич. — Командую. Это не я командую. Это ты командуешь. А я подписываю. — Он посмотрел на бумагу в руке. — Ты знаешь, сколько я за неделю подписал? Больше, чем за всю жизнь. Я Агафье три письма за год, и то тяжело. А тут каждый день.

Колька увидел её с того берега.

С правого. Захар стоял в очереди к спуску. Седьмым. Колька сидел в кабине и смотрел через щель в фанере на реку. На коридор из вешек. На машины, которые шли через лёд, медленно, с открытыми дверцами, на дистанции.

На середине коридора стояла регулировщица.

Маленькая. В полушубке. В валенках. С флажками. Стояла на льду, посреди Дона, и махала. Жёлтым. Красным. Жёлтым.

Колька смотрел.

Отсюда было с версту. Лица не видно. Ничего не видно. Фигурка. Флажки.

Жёлтый она держала выше устава.

Не на уровне плеча. Выше. Почти над головой.

И стояла она не так. Колька не сразу понял, что не так. Потом понял. Она стояла на левой ноге. Вес на левой. Правая чуть отставлена. Как будто правой ноге было неудобно стоять. Как будто правая нога болела. Немного. Терпимо.

Как будто хромает.

Колька сидел в кабине и смотрел в щель.

— Батя, — сказал Стёпка. — Наша очередь.

Колька не тронулся.

— Батя. Сзади гудят.

Колька тронул Захара.

Он спустился на лёд. Шестой в очереди ушёл вперёд, на тридцать шагов. Колька выждал. Пошёл.

Лёд под Захаром застонал. Тихо. Глубоко. Колька открыл дверцу. Стёпка открыл свою. Мороз ворвался в кабину. Колька его не заметил.

Захар шёл по коридору. Вешка. Вешка. Вешка.

Фигурка приближалась.

Она стояла лицом к нему. Махала жёлтым. Проезжай. Не останавливайся. Флажок был выше устава.

Потом она увидела Захара.

Колька видел, как она его увидела. Как флажок на секунду остановился. Как остановилась вся она. Как будто кто-то выдернул у неё из рук верёвку.

Серый ЗИС. Пятнистый. С крестом, проступающим сквозь зелень. С брусом за кабиной, наполовину чёрным. С фанерой вместо стекла. Без надписи.

Флажок опустился. Медленно. До уровня плеча. По уставу.

Потом поднялся. Резко. Выше головы. Выше, чем когда-либо.

Колька подъехал.

Остановился. Хотя было нельзя. «НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ». Остановился в двух шагах от неё. Посреди Дона. Посреди коридора. Захар стоял на льду, и лёд под ним стонал.

Валя стояла и смотрела.

Лицо обветренное. Красное от мороза. Нос облупленный. Брови белые. Губы