Читать книгу - "Новая география инноваций. Глобальная борьба за прорывные технологии - Мехран Гул"

и садиться вертикально, зависать как вертолет. Некоторые достаточно маневренны для свободного перемещения в плотной городской среде, способны забирать и высаживать пассажиров на крышах или даже на людных улицах. Идея – превратить авиаперелет из сложной процедуры с билетами, регистрацией, аэропортами и взлетными полосами во что-то простое, как поездка на автобусе. В любой момент в небе находится от 8000 до 20 000 самолетов. С внедрением eVTOL эти цифры резко возрастут. Это станет кардинальным изменением в понимании того, что значит летать.

Фюзеляж Lilium Jet немногим больше стандартного внедорожника. В нем помещается до шести пассажиров, и он может пролететь 175 километров на одной зарядке – примерно такой же запас хода, как у среднего электромобиля. В планах – аппараты с большей дальностью. Он не выделяет углекислый газ и тише обычных самолетов. Со своими плавными изгибами, минималистичным интерьером и сенсорным управлением Lilium вполне соответствует заявленному статусу воздушной Tesla.

«Мы хотели доказать, что это можно сделать здесь, – сказал мне Даниэль Виганд, молодой и харизматичный сооснователь компании. – Если Илон может построить SpaceX в США, почему мы не можем построить это здесь?»[263]

Этот идеализм подвергся серьезному испытанию. Когда Lilium вышла на биржу в 2021 году, ее оценили в 3,3 млрд долларов – один из крупнейших выходов на биржу немецкой технологической компании в истории. С тех пор она потеряла 80 % стоимости. Самый тяжелый кризис случился в 2023 году, когда акции упали ниже доллара и замаячила угроза исключения с Nasdaq. Катастрофу удалось предотвратить, обеспечив в последний момент денежное вливание 175 млн долларов от Tencent. Скептицизм вокруг компании также усилился из-за задержек с массовым выпуском летательных аппаратов.

Перед лицом растущих трудностей Виганд, основавший компанию с убеждением, что великие свершения в Германии возможны, порой сомневается: а правда ли они возможны? «Оглядываясь назад, думаю, в каком-то смысле мы доказываем, что это возможно, поскольку мы все еще существуем. С другой стороны, в некоторых аспектах мы показали, что это сложная среда, – говорит он. – Недостаточно денег, недостаточно капитала для роста, недостаточно культуры принятия рисков. Сотрудники в Германии более консервативны, и не каждый решается поменять комфортную работу в хорошей компании на рискованную авантюру стартапа».

Lilium отражает как прогресс Германии в создании более благоприятной среды для высокорисковых предприятий, так и вызовы, стоящие перед самыми амбициозными компаниями. Самый избитый вопрос европейской индустрии: почему континент не создал ничего подобного Apple или Google – крупную технологическую компанию мирового масштаба, известную от Чили до Японии? И все ответы на него так или иначе приходят к тому, о чем говорит Виганд: капитал и культура. Среда слишком застойная, недостаточно денег для рискованных предприятий, недостаточно предпринимателей с дерзкими новыми идеями. Lilium была в первой волне компаний, которые начали менять правила игры.

«У Lilium есть шанс совершить значительный прорыв, – говорит Франческо Шортино, основатель Proxima, стартапа термоядерной энергии в Мюнхене. – Оказалось, что воплотить идею в жизнь сложнее и дороже, чем многие думали поначалу, но компания все равно потрясающая»[264].

Lilium, может быть, еще только предстоит изменить понимание того, что значит летать. Но эта компания уже изменила стартап-культуру Мюнхена. Когда 10 лет назад она только появилась, ничего особенного в городе не происходило. Сегодня же Мюнхен может по праву претендовать на звание столицы глубоких технологий Европы, создавая стартапы во всех областях – от роботов до ракет и автономных автомобилей. «Многие основатели говорили мне: мы сделали это здесь, потому что видели, что вы все еще живы и здоровы», – говорит Виганд. Остальные, похоже, согласны. «С точки зрения экосистемы это очень хорошо, – отмечает Шортино. – Это делает всех нас более амбициозными».

2

Как единое политическое образование в современном виде Германия появилась в конце Франко-прусской войны, когда 18 января 1871 года в Зеркальном зале Версальского дворца под Парижем Отто фон Бисмарк провозгласил о создании новой Германской империи. Новый германский кайзер Вильгельм I наложил огромные репарации на побежденную Францию. Почти 5 млрд франков – четверть французского ВВП – Франция выплатила Германии контрибуциями меньше чем за три года. Часть этих денег пошла на финансирование новых предприятий.

«После победы над французами у кайзера было много денег, – рассказывает Рафаэль Лагуна, директор-основатель Федерального агентства прорывных инноваций SPRIND в Лейпциге. – Их использовали, чтобы помочь профессорам создавать компании. Так появились химическая, фармацевтическая, автомобильная промышленности – все за 20–30 лет. Правительство вложило миллионы немецких марок – сегодня это были бы миллиарды»[265].

Масштабные инвестиции кайзера положили начало тому, что в Германии называют «эпохой грюндерства» – времени преобразующего экономического бума, который привел к созданию десятков новых отраслей и сотен предприятий. Практически все компании, ставшие символом немецкой промышленности даже сегодня, – Siemens, Bayer, BASF, Deutsche Bank, Allianz, Bosch, Braun, BMW, Mercedes, – появились как прямое следствие грюндерства в конце XIX века.

Эти инвестиции позволили Германии конкурировать практически во всех отраслях, построенных на новых технологиях начала XX века. В 1886 году в Мангейме Карл Бенц и Готлиб Даймлер изобрели первый в мире автомобиль. В 1890-х годах в Страсбурге Карл Фердинанд Браун создал одни из первых версий телевидения. А в 1941 году в Берлине Конрад Цузе построил первый в мире полнофункциональный программируемый цифровой компьютер Z3.

Во многом благодаря грюндерству Германия 100 лет назад уверенно входила в тройку наиболее технологически развитых стран мира вместе с США и Великобританией. Страна превосходно справлялась с разработкой и коммерциализацией технологий начала XX века – радио, телевидения, автомобилей, самолетов. Но когда речь заходит о технологиях конца XX века – компьютерах, интернете, мобильных телефонах, – о ней практически не говорят. Почему?

Зависит от того, кого спрашивать. В Германии я получил два очень разных и противоречивых ответа. Первый очевиден. Германия пережила слишком много исторических потрясений в прошлом столетии. Она была главным театром всех трех крупных конфликтов, определивших эпоху: двух горячих войн и одной холодной. Страна была слишком поглощена геополитическими событиями, чтобы сосредоточиться на технологиях и промышленности. Потрясения сказались на немецкой психике: «Можно готовиться к худшему, но никто в мире никогда не видел, как это худшее действительно наступает. А Германия видела, – говорит Кристиан Фольман, основатель C1 – стартапа, занимающегося зеленой энергетикой в Берлине. – Германия видела, как абсолютный кошмар, абсолютно худший сценарий, стал реальностью, и это сформировало наше восприятие риска. Мы единственные знаем, что самый худший сценарий действительно может произойти». Он добавляет: «Думаю, это нас сдерживает. Немцы склонны иррационально избегать риска – это уже не рационально. Это представляет большую проблему для новых технологий, ведь они по определению связаны с риском»[266].

Другое, диаметрально противоположное объяснение состоит в том, что Германия не столько психологически травмирована, сколько «сыта и довольна». Страна прошла через многое, справилась со всем легко и вышла победителем. В конце Второй мировой войны Германия потеряла 10 % населения, 40 % всего жилья, треть промышленного потенциала. Ее валюта вместе с экономикой в целом практически рухнула. Сегодня это крупнейшая экономика Европы, четвертая по величине экономика в мире и третий по величине экспортер в мире. Страна