Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

выстлали сукном, и сукно примялось по форме того, что в нём лежало и чего теперь не было. На дне, у стенки, темнело бурое пятно. Я нагнулся к нему. Скипидаром пахло едва, а под скипидаром шёл тот же дух, сладковатый и тяжёлый, что со дна вмятины в складе и с рукава Пестова.

Правитель у окна говорил что-то про погоду. Вещь вынули, а ларец отдали мне при свидетеле, с рублём за хранение, как отдают по расписке. Искать мне было больше нечего.

Оставалось прийти туда, где меня ждали.

* * *

От авторов: Интересный факт!

Вулкан Шишалдин и пепел на палубе

В июне 1818 года шлюп «Камчатка» проходил мимо острова Унимак. Над сопкой Шишалдин поднимался столб дыма, а на палубу ложился пепел. Мичман Фёдор Литке — будущий адмирал и президент Академии наук — тщательно измерил толщину пепла у шпигатов и на люке, записал направление ветра и час. Эти записи сохранились в вахтенном журнале экспедиции.

Шишалдин — один из самых активных стратовулканов Алеутской гряды. Его извержения русские мореплаватели фиксировали не раз. Пемза, плававшая в воде, серный запах, пепел, скрипящий под башмаком, — всё это не выдумка автора, а исторический факт, подтверждённый архивными документами.

Глава 15

В лазарете было тепло третий час, и ларец заговорил.

Жаровню с углями внесли с вечера, по капитанскому приказу. После тумана сырость стояла по всей жилой палубе, койки отпотевали, и Головнин велел сушить. Жаровню поставили на железный лист посреди лазарета, под открытый люк. Сверху тянуло холодом с гавани, снизу шёл сухой жар, и в стороне, на верёвке, сохли бинты. Я сидел у стола над листом Новицкого. Дышал он к ночи двадцать шесть раз в минуту, и число это я вписал, не подняв головы.

Ларец стоял на краю стола, в холстине. С берега я вёз его сам, на коленях, и Прошке не дал. Дописав, я взял его, чтобы убрать в рундук, и, когда наклонил, в крышке стукнуло, негромко и сухо, один раз. Я наклонил ларец в другую сторону, и стукнуло опять.

Я снял холстину и поставил ларец перед собой. Свечу отодвинул на дальний край стола, подальше от ящика с корпией. Сукно на крышке изнутри отстало от дерева в углу у петли и провисло на ноготь. Клейстер под ним напитался сыростью, а у жаровни просох за два часа и отпустил. Я тронул провисший угол. Под сукном лежало что-то твёрдое и плоское и подалось под пальцем.

Из ящика с инструментом я достал ланцет. Сукно было подвёрнуто по краю крышки, и я поддел край у самого угла. Пошло оно легко, с сухим треском. Под ним оказалась картонная подложка, вырезанная по крышке. Лезвие соскочило с её края, и второй раз я в шов не попал. Ланцет ушёл в сукно на палец левее и прорезал его насквозь. Я положил его на стол, вытер пальцы о колено и поддел картон ногтем.

Под картоном дерево было выбрано стамеской, в палец глубиной, и выемку залили воском. Воск был жёлтый, старый и пах мёдом и пылью. В нём, когда я наклонил крышку к свету, сидела медная печатка с короткой гранёной ручкой, вдавленная лицом вниз.

Вынимал я её долго. Воск держал крепко, и край гнезда я обломал ногтем. Печатка легла мне на ладонь, тяжёлая для своей величины, холодная, и через минуту согрелась. Ручку истёрли до блеска чьи-то пальцы. Я повернул печатку к свече. Резьба на ней шла наоборот, как режут всякую печать, и в воске остался оттиск, прямой, каким он ложится на бумагу. Три буквы в кругу, и ободок, разорванный в одном месте на пол-ногтя.

Промасленный лист лежал в сумке, сложенный вчетверо. Я развернул его и наложил на воск. Бумага, пропитанная лампадным маслом, пропускала свет, и снизу в неё проступили буквы. Я сдвинул лист чуть влево. Разрыв лёг на разрыв, буквы на буквы, и обвод, снятый моей рукой у кормового окна брига, сошёлся с воском до черты.

Потом я перевернул ларец и простукал костяшкой дно и стенки, по вершку. Звук везде шёл одинаковый, глухой. Больше в нём ничего не было.

Сидел я над этим, покуда свеча не оплыла на палец. Угли в жаровне подёрнулись серым. Наверху пробили две склянки, и вахтенный прошёл над люком, не заглянув.

Коносамент писали в Охотске в сентябре прошлого года. В сентябре ларец лежал у нас в трюме, в нижнем ряду третьего места, где-то между Кронштадтом и Рио. Либо таких печаток ходило две, либо эту вложили в крышку после, когда ларец уже ушёл со шлюпа. Спрятал ли её здесь кто-то от чужих глаз или подложил мне, по воску угадать было нельзя.

Утопить печатку значило утопить единственную вещь, которая связывала клеймо на бумаге с рукой, его ставившей. Держать её при себе выходило не лучше. В Петропавловской гавани меня ждали, и, ежели меня там назовут, обыскивать станут первым меня.

Оставалось то, что было велено мне. Докладывать капитану, и только капитану. Приказ этот я слышал в его каюте, при одной свече, и нарушил его в тот же месяц, дважды, смолчав про мел в хлебной камере и про строку, которую мне продиктовали в описи. Второй раз мне обошёлся дороже первого, и считать я умею.

Нести, стало быть, надо было с утра. Вопрос у меня был другой, и над ним я просидел до серых углей. Капитан спросит, с какой стати ларец с такой начинкой оставили на Уналашке подлекарю, по фамилии. Правдивый ответ лежал в двух шагах, у меня в ампутационном ящике, под бархатом: письмо Евграфа Саввича, где его рукой писано, что я сам вызвался отписывать ему про дела Компании и что меня просили молчать о ларце. Письмо и печать, положенные рядом на один стол, делали из меня не свидетеля, а сообщника.

Выходило, что доложить я должен нынче же, а сказать могу не всё. Такую бумагу я уже писал однажды, в Кальяо, по-латыни, и помню, во что она мне стала.

Назад в воск я вдавил печатку лицом вниз, в её же оттиск. Картон прижал ладонью, сукно пригладил, и прорезь от ланцета спряталась в складку у петли. Ларец я обернул холстиной и положил в рундук, под рубахи. Свечу задул и лёг, не раздеваясь.

* * *

Утром я пошёл к Новицкому до завтрака.

Туман он пересидел в кресле, а двенадцатого с утра не встал. Столбец его пополз ещё