Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Лечить тут было нечем. Толмача я попросил сказать им, чтобы спали головой повыше и к дыму не садились.

Толмач сказал. Старик, что сидел ближе, выслушал, кивнул и ответил длинно.

— Говорит, спасибо, — перевёл толмач.

Я поднял голову. В дверях с ведром воды стояла девочка лет пятнадцати, в ситцевом платке поверх парки. Она сказала толмачу одно слово, негромко, и он покраснел до бородки.

— Говорит, сорок лет у жирника сидит и ещё посидит, — поправился он. — Спасибо после.

Девочка поставила ведро у двери и вышла. Прошка у двери посторонился перед ней так, что задел сумкой косяк, и потом, я видел, долго глядел в пустую дверь. Старик засмеялся, закашлялся и долго не мог отдышаться.

У трёх женщин гноились глаза. Я выворачивал им веки на зонде, и изнутри веки шли в зёрнах, серых, как крупа, а у старшей уже стянулись рубцом, и ресницы у неё загибались внутрь и скребли по глазу. Трахома. Утиральник, сказал толмач, в барабаре один на всех, от старика до младенца. Я велел промывать глаза кипячёной водой и тряпицу держать каждой свою. Толмач перевёл это в три слова, и я заставил его сказать ещё раз, длиннее. Старшей я выдернул пинцетом четыре вросших ресницы. Она даже не дёрнулась.

Сколько у меня впереди душ, я хотел знать до полудня и попросил у правителя книгу. Он принёс её из горницы сам. Головнин сидел там над конторскими книгами с утра, и, пока дверь в горницу стояла открытой, я слышал, как он вслух складывает лисьи шкуры.

Книга была толстая, в коже, писанная разными руками. По Иллюлюку, не считая ушедших с партией, в ней числилось сто четыре души, грудных семеро. Я пошёл по барабарам с толмачом и Прошкой и считал сам, по головам, у каждого лаза.

Прошка в первую барабару спускался задом, обняв бревно, как обнимают мачту в качку, и снизу на него глядели трое ребятишек и собака. Внизу он выпрямился, стукнулся головой о матицу и сказал, что тут и жить можно, ежели пригнуться. Дальше он лазил уже первым и подавал мне сверху сумку. В дальней, у ручья, на нарах лежала старуха, и справа внизу у неё хрипело мелко и влажно, а под ладонью она горела. Дать ей мне было нечего, кроме тепла и питья. Старуху я усадил повыше, на свёрнутые шкуры, велел поить её, сколько примет, и Прошка сбегал к ручью и принёс полное ведро.

Семью в шесть душ книга писала в землянке за вешалами. Внизу я нашёл женщину с девочкой, и больше никого. Толмач спросил её, и она, не поднимая головы от шитья, показала четыре пальца и сказала одно слово.

— Зимой, — перевёл толмач.

У самой часовни, в крайней барабаре, кашлял мальчишка лет четырёх, Лукашка. Мать его, Агафья, держала его на коленях и сказала толмачу, что простыл. Нос у него тёк, кашель шёл сухой и частый, а жару под ладонью почти не было. Трубкой я послушал его спереди и со спины. Грудь была чистая. Кашлял он, сказала Агафья, шестой день, и у соседей кашляла девочка, постарше. В тетрадь я записал его простуженным и велел держать в тепле и поить тёплым. За спиной у Агафьи качалась на ремнях люлька, и в ней кто-то сопел.

Шестой день, чистая грудь и кашляющая девочка у соседей мне не понравились. Простуда к шестому дню садится в грудь или уходит, а эта не делала ни того, ни другого. Я спросил толмача, давно ли кашляет соседская, и он сказал, что с самой весны кашляют все, такое уж место. Я записал себе зайти к ней.

Грудных я насчитал семерых, по люлькам, и тут книга не соврала. До обеда я обошёл все барабары. Душ вышло восемьдесят девять.

— Мрут, господин лекарь, — сказал правитель, когда я положил перед ним оба числа. Удивляться он не стал. — Зимой больше. Вычёркиваю, как соберусь. Отпевать некому, вот они у меня в книге и живут, покуда не вычеркну.

Он подвинул книгу ко мне по столу.

— Впишите сами, ежели охота, кого нет. Вам по лекарской части нужнее, а мне легче. В горнице и садитесь, места там хватит. Капитан тоже там сидит, вы друг другу не помешаете.

Книгу я взял и унёс в каморку.

Головнин съезжал обедать на шлюп и у моей лавки задержался.

— Заразные есть, Вершинин?

— Не вижу, ваше высокоблагородие. Одышка у стариков, глаза у женщин. Старуха с грудью.

Он кивнул.

— Ваше высокоблагородие. Есть у меня к вам ещё дело, не лекарское. Ларец, что с брига.

— Нынче вечером, — сказал он, не останавливаясь. — Я до вечера в книгах. Приходите в горницу, как отпустите больных.

И вышел к шлюпке.

* * *

К вечеру с моря натянуло тучу. Правитель проводил меня до шлюпки и всё поглядывал на неё, держась за бок.

— Вечером уж зайдите, господин лекарь, — сказал он. — Бок мой дождь раньше неба чует.

В шлюпке Жуан сел на банку рядом с Прошкой и сказал «амиго», тихо, глядя на воду. Прошка пересел на нос, к самому форштевню, и до борта шлюпа сидел там, спиной ко мне и ко всем.

* * *

Дождь пошёл в седьмом часу, мелкий и косой, с моря. Байдарка с конторским мальчишкой подошла к борту, когда я сидел у Новицкого. Журнал лежал у него на коленях. Читал он его с карандашом и на полях ставил точки. Весы Скородумов унёс от него полчаса назад, и Новицкий, говорил Скородумов, гран перевесил дважды и оба раза промолчал.

— Ступайте, — сказал он, не поднимая головы. — Камень, небось. Камни к дождю.

До конторы я шёл по раскисшей тропе между вешалами. Рыбу с них сняли, и под пустыми жердями мокли собаки.

Правитель лежал в горнице на лавке и улежать не мог.

Капитана в горнице не было. Книги его лежали стопкой на краю стола, прижатые чернильницей, и стряпуха сказала, что его высокоблагородие уехал на шлюп в шестом часу, как задождило, и велел сказать, что ждёт меня.

Пока я снимал мокрый плащ, правитель поднялся, согнулся, упёрся руками в стол, сел, лёг на бок и снова встал. Стряпуха его, пожилая креолка, держала наготове таз, и в таз его уже рвало. Лицо у него посерело, лоб был в поту, одной рукой он держался за правый бок под рёбрами, а кулаком другой