Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

не придёт его человек. Одно с другим не сходилось, и я перечёл письмо второй раз, медленно.

Либо он писал мне, не зная, что в Кронштадте уже велено, либо велел не он, а тот, кто имел его слово. Поклон стоил дёшево: сказать его мог всякий, кто слышал.

Пустой пакет я хотел смять и тут увидел на его изнанке, у сгиба, строки, писанные той же писарской рукой, что и надпись.

«Письмо сие найдено в конторке покойного хозяина нашего, Евграфа Саввича, волею Божиею преставившегося октября 11 дня сего 1817 года. Письма его, после него оставшиеся, велено разослать по надписям, с зимнею почтою, что и исполняется».

Евграф Саввич был мёртв.

Глава 14

Шлюп был уже на ходу, когда я опустил пакет. Марсели взяли ветер, вода зашумела вдоль борта. Мыс у входа в гавань стал медленно заслонять вешала и двоих у крайних вешал, а за ними и церковь на пригорке. Письмо я сложил по старым сгибам и держал в пальцах, не убирая. Стоял я у фальшборта и перебирал всё, что знал вчера.

У Евграфа Саввича в конторке лежала моя подписка. Конторку открыли ещё осенью, письмо ко мне нашли в ней же, и подписку, стало быть, держал в руках тот самый приказчик, что надписывал пакет, а может, и душеприказчик над ним. При живом хозяине это была бумага между двумя людьми, и с ним можно было сторговаться, как я и сторговался в августе, при Аникееве. В суд с ней не пойдут, это я высчитал ещё перед Кальяо. Только бумагу, которую нельзя предъявить в суде, можно показать в Адмиралтействе. Против неё у меня была расписка с двумя подписями и с числом, и второй её список лежал у Аникеева на Цитадельской.

Там же лежала тетрадь. «Лежит, где лежала», писал живой человек. Где она лежит теперь и в чьём ящике, спросить мне было не у кого.

С уговором выходило хуже. Давал я его человеку, которого больше не было. Письмо же его осталось, и в нём его рукой стояло, что я сам вызвался отписывать ему про дела Компании и что меня просили молчать о казённом грузе. При купеческой конторе ведут копийную книгу, и такое письмо могло лежать теперь в двух местах, у меня в руке и в Кронштадте, в книге, которую станут листать чужие люди. Писано оно было как просьба о дружеской услуге. В чужих руках оно годилось на улику против меня самого.

Слово «поклон» я слышал от него у телеги с известью. В Кальяо это слово ждали у пристани в феврале, когда Евграф Саввич пятый месяц лежал в земле. Человек на пристани вышел из Петербурга весной прошлого года, когда хозяин был ещё жив. Либо слово его ещё тогда отдали в чужие руки, либо им распоряжался теперь кто-то другой.

Человек, обещавший Пестову свидеться в Петропавловской гавани, мог не знать, что хозяин умер, и шёл по старому приказу, по инерции, как идёт шлюп, когда с него убрали паруса. Мог знать и идти уже за себя. Что из двух, угадать я не мог. Плана у меня не было. Сказал я себе это прямо, словами, впервые с Кронштадта, и пальцы, державшие письмо, наконец разжались.

Внизу, в кладовой, я сделал единственное, что мог сделать в тот день. Расписку я оставил за пазухой, в вощёной тряпице, где носил её с той ночи, как Лобанов пришёл ко мне просителем. Письмо положил под бархат в ящик с ампутационным набором и запер. Набор этот, кроме меня, не открывал никто и открывать не хотел. Бумаги мои читали и прежде, здесь же, на шлюпе. Лист из моей описи выпал у писаря при спирте, и писарь продержал его до утра. Держать письмо с распиской в одном месте значило отдать обе разом тому, кто станет искать.

* * *

Туман лёг девятого, на второй день по выходе из Павловской гавани, и держался в проливе Шелихова трое суток. Высот Литке в такую погоду не брал, и Ермаков был ему не нужен. Евдокимов распорядился по-своему. Марсового после Кондратьева ему так и недоставало, и на подхват к марсовым он взял Жуана, который ходил по вантам, как по трапу. Ермакова он отдал коку на место Жуана, раз на марс того не пускал я. У кока Ермаков в первый же день пересчитал сухари в ларе и нашёл недостачу на два фунта, и кок с тех пор поглядывал на него, как на ревизора.

Ночью на обходе я застал их у камбузной переборки. Место там было одно, тёплое от плиты, и спал на нём всегда тот, кто был при коке. Жуан лёг туда по старой памяти и укрылся с головой. Ермаков стоял над ним с тюфяком под мышкой.

— Моё нынче по росписи, — сказал Ермаков. — Евдокимов сказал: кто при коке, тот и тут.

— Медяк тут спит, — Жуан высунул голову из-под бушлата. — Всегда.

— Ты на марсе. На марсе и спи.

— Марс холодно.

— А мне, выходит, у трапа холодно не будет.

Жуан натянул бушлат обратно на голову. Ермаков постоял, бросил тюфяк у трапа, где тянуло из люка, и лёг лицом к переборке. Я прошёл мимо с фонарём. Рассудить их я мог одним словом, и слово это стало бы приказом по лекарской части, а такой приказ назавтра знал бы весь бак. Ермакова на шлюпе ничто не должно было выделять, ни лишнее место, ни лишнее слово. Отчего, из всей команды знал один я.

Жуана я на другой день посадил в лазарете на рундук и разул. Старый ожог через всю левую ступню, который я мазал маслом ещё в Рио, от холода и мокрых вант потрескался у пятки, и в трещине стояла сукровица.

— Марс холодно, — сказал он, глядя, как я мажу. — Медяк из Рио. Рио тепло.

Одно моё слово, и место у переборки стало бы его по лекарской части, за ногу, и спорить со мной не стал бы никто. Ермаков лёг бы у трапа и на другой вечер уже не пришёл бы ко мне мять спину. Ступню я Жуану перевязал, сала дал с собой, а про место не сказал ничего. Ушёл он, прихрамывая, и на пороге обернулся и подождал. Я промолчал и тут.

Спину Ермакову я мял на другой вечер. Узел под левой лопаткой прощупывался твёрже, чем на Кадьяке,