Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

тёр поясницу. Будь у него воспаление в брюхе, он лежал бы колодой и боялся шевельнуться. Этот не находил себе места ни на лавке, ни на ногах.

Я уложил его на левый бок и стукнул ребром ладони по пояснице справа, легко. Он охнул и выгнулся. Слева я стукнул так же, и он только моргнул. Живот под рукой был мягкий и под пальцами не напрягался.

— В пах отдаёт?

— Отдаёт, господин лекарь. Ох, отдаёт.

— По малой нужде как?

— Тянет всё время, а выходит с напёрсток.

— Бывало так прежде?

— Колет-то часто. А чтоб так ломало, второй раз. Первый позапрошлой зимой, три дня катался.

Горшок стоял под лавкой. Я поднёс его к свече. На дне лежал рыжий песок, мелкий, как толчёный кирпич.

Тогда я взял к свече и его руку. Пальцы у него были те же, в узлах, только теперь я их разглядел. На среднем суставе правой руки кожа над узлом истончилась до глянца, и сквозь неё белело мелом. Подагра и камень были у него из одной соли. В суставах она садится мелом, в почке песком, и песок я видел в горшке, а мел на пальце. Больше мне знать было не нужно.

— Камень у вас, — сказал я. — Пошёл. Выйдет сам.

— Когда? — спросил он, скорчившись.

— Может, к утру. Может, через неделю.

— Неделю! — Он застонал. — Кровь, может, пустить? Я себе сам пускаю, рука набита.

— Крови не надо.

Голыши с берега нашлись у них в сенях. Два я велел нагреть в печи, завернуть в войлок и подложить ему под поясницу. Чай стряпуха поставила на всю ночь. Пить я велел, сколько влезет, и чаю, и воды, а мочиться через тряпицу в горшок и что останется на тряпице, беречь для меня. Двадцать капель опийной настойки я накапал ему в кружку и дал запить.

Опий брал его медленно. Сперва он перестал вставать, потом перестал стонать на выдохе и обмяк на лавке. Я сидел рядом на табурете и держал два пальца у него на запястье. Дождь стучал в слюдяное окошко. Стряпуха унесла таз и больше не входила.

— Партию я в апреле отправил, — сказал он, глядя в потолок. Язык у него ворочался уже медленнее. — Сорок байдарок. Какие вернутся, те вернутся. Мне потом пиши в книгу, кто утонул, кто нет… — Он помолчал. — Майский-то, обходительный, рубль серебром дал за хранение и велел в расход записать. С именем, говорит, как положено. Я ещё подивился. Кто ж за свой рубль просит, чтобы его в книгу писали? Записал…

Глаза у него закрылись. Пульс под моими пальцами шёл ровно, восемьдесят. Спрашивать дальше я не стал.

На полке над лавкой стояли конторские книги, корешками наружу, и на толстой, в зелёной коже, белел на корешке бумажный ярлык. На нём чернилами было выведено «Приход и расход». Я поправил войлок у него под спиной и вышел под дождь.

Байдарку к борту в такую воду не пошлёшь, да и правителя до утра оставлять было не на кого. Вторые сутки я носил своё дело капитану и вторые сутки не доносил, и всякий раз тому была причина, годная для рапорта. Причины эти я считал, как считаю пульс, и знал им цену.

* * *

Журнал Новицкий вернул мне утром. Точки на полях стояли против каждой строки, где я писал «дал», «отнял» или «перевёл», и ни одной не было против тех, где я писал о больном. Я пролистал до конца. Точек вышло двадцать девять.

— Камень? — спросил он.

— Камень, ваше благородие. Песок в горшке, подагра на пальцах.

— Я ж сказал. — Руку он подставил мне сам. — Считайте.

Вдохов в то утро вышло двадцать, и шестой узелок лёг на волос позади пятого.

На мостках меня ждал правитель, небритый, в сюртуке нараспашку, и издали поднял руку с бумажкой.

— Вышел! — крикнул он, не дождавшись, пока шлюпка ткнётся в сваю. — Ночью вышел, господин лекарь! На тряпице, как вы велели!

В бумажке лежал камешек с просяное зерно, рыжий и шершавый, с острым краем. Я покатал его на ладони. Такой, пока шёл, ободрал всё, что встретил по дороге.

Правитель полез в карман сюртука, и я покачал головой раньше, чем он вынул руку.

— Пейте больше, — сказал я. — Песок будет опять. А камень спрячьте.

— Спрячу, — сказал он и засмеялся. — Горница моя вам теперь, господин лекарь. Хоть ночуйте в ней.

— Капитан где? — спросил я.

— С утра в горнице сидел, да ушёл на бриг, к вечеру будет, — ответил он. — Куда нынче?

— К Агафье. Мальчишка у неё кашляет.

— Агафьин? — Он закивал. — А девку её я сам крестил, три недели тому, водой из ручья. Батюшки-то нет. Ульяной нарёк.

— А воду вам кто носил вчера? — спросил я.

— Акилина. Отец промышленный был, помер. По-русски чище моего говорит.

Камешек он завернул в бумажку и сунул в табакерку, к табаку, и до вечера показывал его каждому, кто подходил к конторе. При мне толмач видел его дважды и оба раза перекрестился.

Старуха у ручья сидела на шкурах, как я велел, и жар у неё к утру стал меньше. К полудню я пошёл к Агафье. Ночью, сказал толмач, мальчишка её кашлял так, что слышно было в соседней барабаре.

Лаз в её барабару был в крыше, и спускаться мне пришлось по бревну, держась за край дёрна. Внизу стоял полумрак. Свет падал сверху столбом, в нём ходил дым от жирника, и пахло тюленьим салом и прелой травой с нар. Толмач остался наверху, у лаза, и переводил оттуда, свесив голову. Агафья сидела у жирника и шила камлею. Лукашка возился у её ног с плавником, обструганным в лодочку. Ночь, сказала Агафья, была худая, а днём он ничего, играет.

Он закашлял, когда я опустился на колено, чтобы его послушать. Сперва раз, другой, а потом кашель пошёл толчками, на одном выдохе, коротко, раз десять подряд, и вдохнуть между толчками он не успевал. Лицо у него налилось тёмной кровью, и язык вылез изо рта. Агафья бросила камлею и схватила его за плечи. Глядела она при этом не на сына, а на меня.

Потом кашель оборвался, и он вдохнул. Вдох вышел долгий и со свистом, а на