Читать книгу - "История философии - Энтони Грейлинг"

Главный труд Бэкона, «Opus Maius», начинается с обсуждения причин ошибок. Он определяет их как опору на ненадежные авторитеты, обычаи, легковерное общественное мнение и сокрытие невежества под видом ученой, многословной риторики и жаргона. Мудрость и истину, напротив, следует искать в общем Божьем откровении, явленном на протяжении истории иудеям, грекам, римлянам, мусульманам и людям его собственной эпохи. Это убеждение в сочетании с изучением грамматики и семиотики (науки о знаках) привело его к выводу, что изучение древнееврейского, греческого, арабского и халдейского языков необходимо для получения полноценного образования. Однако лучшим языком для философии и вообще для всей учености он признавал латынь. Важность языка побудила его предложить то, что по сути является философией языка, довольно простой по своему характеру: он трактует язык как систему знаков, которые сообщают слушателю или читателю информацию о чем-то отличном от самого знака, делая тем самым возможной передачу мыслей от говорящего к слушателю и выступая в качестве заместителей «внешних вещей, [которые они] представляют для интеллекта».

Поддержка Бэконом изучения света и оптики, или perspectiva, как ее тогда называли, принесла свои плоды в том смысле, что после его кончины она вошла в учебные программы, дополнив первоначальный квадривиум, состоявший из арифметики, геометрии, астрономии и музыки. Это связано с тем, что он разделял астрологические идеи, основанные на теории «излучения» влияний небесных тел на Землю, включая, следовательно, и человеческий разум. Он считал, что математика составляет основу логики (в современной философии Готлоб Фреге и Бертран Рассел предпринимали безуспешные попытки доказать обратное, сводя математику к логике), однако главным ее применением была геометрия световых лучей и те прямые, отраженные и преломленные траектории, по которым они распространяются. Этот интерес побудил Бэкона также изучить анатомию глаза и распространить исследование зрения на вопросы восприятия и ошибок восприятия, иллюзий, галлюцинаций, а также искажающих эффектов расстояния, темноты и других факторов. Для эмпирика, который по определению считает наблюдение ключевым источником и критерием истинности знания, эти моменты, очевидно, имеют первостепенное значение.

Стремление знать языки и разбираться в научных методах и инструментах занимало центральное место в мировоззрении Бэкона. Первое показало ему, что некоторые переводы Аристотеля с греческого на латынь были ошибочными; второе побудило его использовать и поощрять использование таких приборов, как астролябия.

Седьмая часть «Opus Maius» демонстрирует, как Бэкон сводил воедино все свои интересы. Ее темой является нравственность, и она охватывает религию, учение о добродетелях, астрологию и науку риторики. В этом разделе сильно влияние Аристотеля, но влияние стоиков еще сильнее, и Бэкон особо превозносил мудрость Сенеки.

Бэкон не пользовался большим влиянием среди современников и, по сути, мог подвергаться некоторому отторжению с их стороны как из-за характера своих интересов, так и из-за воинственного рвения в их отстаивании. В дополнение к его революционным взглядам на учебную программу, ходили слухи, что он балуется черной магией и будто бы создал медную голову, способную отвечать на вопросы — в некоторых версиях этой легенды, на любые вопросы. Подобно доктору Ди и другим приверженцам оккультных искусств три века спустя, в нем видели фаустовскую фигуру, переступившую грань между дозволенным и дьявольским. Поговаривали, что он сидел в тюрьме; бывали долгие периоды, когда он не занимал преподавательских должностей в университете; ему было трудно найти покровителя, готового финансировать его труды. Эти факты вполне согласуются с подобной репутацией.

Однако историков философии, оглядывающихся назад, привлекают в круге интересов и трудах Бэкона те темы, которые предвосхитили дальнейшее развитие науки, поэтому его образ не ограничивается интересом оккультистов XVI века, видевших в нем мага, прославленного своей фаустовской связью с демоническими силами в «Достопочтенной истории о монахе Бэконе и монахе Бангее» Роберта Грина. Вместо этого в нем видят либо человека Нового времени, явившегося миру до его наступления, либо особо примечательный пример мыслителя, проявлявшего живой интерес к зарождающейся науке.

ДУНС СКОТ (1266–1308)

Как и Роджер Бэкон, хотя и совершенно несходный с ним во всех других отношениях, Дунс Скот был францисканцем. Будучи таковым, он не был склонен автоматически соглашаться со взглядами доминиканцев, таких как Альберт Великий и Фома Аквинский. И действительно, его труды в значительной степени характеризуются несогласием с их подходом к вопросам, которые более всего занимали схоластический ум.

О биографии Дунса Скота известно немногое, помимо того, что начертано на его гробнице в Кёльне: «Шотландия меня родила, Англия вскормила, Франция обучила, Кёльн меня хранит». Это говорит обо всем, за исключением того, что английское воспитание проходило в Оксфорде, а парижское образование он получил сначала как студент, а затем как правящий магистр францисканского ордена в его университете. Прием, оказанный ему в Париже, не был безоблачным: он и его собратья-францисканцы были на некоторое время изгнаны за то, что приняли сторону папы в споре между Ватиканом и французским королем, хотя это изгнание длилось недолго.* В 1307 году францисканцы направили его в Кёльн для преподавания в их местной коллегии, и в следующем году он умер.

Дунс Скот известен как «тонкий доктор», что указывает на схоластическую утонченность его взглядов. Его главным трудом является комментарий к «Сентенциям» Петра Ломбардского, наряду с дополнительными комментариями к «Сентенциям», составленными на основе его парижских лекций. Самой примечательной их чертой является явное отличие от метафизики Аквинского. Дунс Скот не часто упоминает Аквинского; в качестве своей главной мишени он выбирает другую ведущую фигуру того времени, Генриха Гентского, однако отличительной чертой его воззрений выступает их резкий контраст с положениями Аквинского. Подобно другим, он также писал комментарии к Аристотелю, сосредоточившись главным образом на некоторых его логических сочинениях.

Основное различие между Дунсом Скотом и Аквинским заключалось в том, что Дунс Скот считал «бытие» и «благо» однозначными понятиями, то есть имеющими одно и то же значение независимо от того, к чему они прилагаются — к Богу или к Его творениям. Аквинский утверждал, что бытие человека и бытие Бога не тождественны, а лишь аналогичны. В подтверждение своего взгляда на то, что «бытие» имеет один, универсально применимый смысл, Дунс Скот взял аристотелевское определение метафизики как исследования «бытия как бытия» и утверждал, что этот термин обозначает всё сущее, как бесконечное, так и конечное. Прямым следствием этой точки зрения является то, что в действительности нет различия между существованием и сущностью, вопреки утверждению Аквинского. Довод Дунса Скота предвосхитил то положение, которое четыреста лет спустя воспроизвел Джордж Беркли и сделал центральным в своей критике «абстрагирования» в метафизике: невозможно помыслить что-либо, не мысля это как существующее.