Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

С 1918 года дом стал собственностью государства и в нем открыли рабочую коммуну треста «Мосполиграф». Поселились здесь в основном сотрудники московских типографий. Не знаю какие связи моей матери пришлось задействовать, чтобы сюда вселиться. И подъезд был тот же, шестой. Вот только наша семья ютилась на третьем этаже, а в 1921 году в квартиру на четвертом этаже въехал Михаил Булгаков со своей первой женой Татьяной Лаппой. Супругам принадлежала только одна комната, в которой раньше жила сестра писателя с мужем. Как рассказывала гид, их несколько раз пытались выселить сотрудники домоуправления.

Я поднялся на третий этаж. Входная дверь была раскрыта настежь и подперта кирпичом. По длинному коридору бегали плохо одетые дети, играющие в мяч, скрученный из тряпок. Из общей кухни несло запахами кислой капусты и жареной селедки. В сортир стояла очередь из пяти человек, среди них были пара старушек, беременная женщина с огромным животом и мужик лет сорока уголовного вида с наколками на руках и плечах, одетый в рваную майку и залатанные штаны, заправленные в почти новые однако сапоги.

Увидев меня, мужик, которого звали Никодим, хмуро меня окликнул:

— Степка, сбегай за табачком.

Этот сосед, чья комната была рядом с нашей, был явно под хмельком. Я благодаря памяти Степана знал, что этот наглец при встрече с мамой не раз пытался распустить руки, а та не раз грозила пожаловаться в милицию. На что Никодим усмехался, крича, что его, честного пролетария, пострадавшего при царском режиме, никто и пальцем не тронет, так как он делил нары с политическими.

Позади раздались шаги, при этом доски скрипели и пели каждая своим голосом.

— Степа! Ты уже дома?

Я обернулся и увидел близняшек, одетых в перешитые из старых солдатских шинелей пальто. У одной из девочек рукав был с рыжим опаленным пятном, но девчонки на свою нищету не обращали внимания. На ногах у девочек были чиненные-перечиненные ботинки с гамашами поверху. Это такие защитные чехлы на пуговицах, которые надевались поверх обуви, сшитые из плотной ткани, чтобы предохранять ноги от промокания. Гамаши были практичным аксессуаром для слякотной осенней погоды.

Никодим шагнул вперед, пытаясь оттолкнуть меня в сторону плечом:

— Ша, Степка! Не стой на дороге. Я вон хочу с твоими сестренками поздороваться.

Я взглянул в пошлые глаза соседа, чья рожа вызвала у меня отвращение и резким ударом под дых выбил из него воздух. Сосед рухнул на колени, пытаясь вздохнуть полной грудью, но это ему не удавалось. Я присел рядом с ним на корточки и, схватив алкаша с уголовным прошлым за грязные засаленные волосы, оттянул ему голову назад и предупредил:

— Еще раз приблизишься к девочкам, или моей маме, я тебе кадык вырву, падла. И вообще тебе лучше от меня держаться подальше. Целее будешь.

Никодим потянулся правой рукой к голенищу и почти вытащил нож с деревянной ручкой и лезвием, напоминающим узкий кинжал. Я перехватил левой рукой его кисть, ударив по ней правым кулаком. Нож звякнул о доски и я указал соседям, столпившимся вокруг и забывшим про очередь по нужде:

— Все видите, что он напал на меня с ножом, когда я не дал ему своими шаловливыми ручонками схватить моих сестер?

Беременная баба всплеснула руками:

— Да когда же этого уголовника посадят? Сколько уже я жалоб в милицию написала, а мне в ответ обещали вскорости ввести должность участкового надзирателя. Когда энтот надзиратель только появится?

Я хмыкнул и, вывернув руку соседу, ударил по его локтю своей ладонью. От треска костей все соседи вздрогнули, а сам Никодим завыл как баба. Я забрал нож и сунул его себе в сапог:

— Все, теперь этот козел уже никого ножом здесь пугать больше не будет. И слышишь, сосед, если ты попадешься опять мне со своими уголовными замашками, я тебе и вторую руку сломаю.

Мои сестры, Октябрина и Эрика стояли, широко раскрыв рты и хлопая ресницами, переводили взгляды с меня на стонущего соседа. Из его комнаты выскочила невыспавшаяся забитая баба с синяком в пол-лица:

— Никодим, что с тобой случилось, ты меня разбудил, а я с ночной смены вернулась и спать хочу.

Я подтолкнул сестер к нашей двери и ответил соседке:

— Упал твой Никодим, с пьяного глаза упал и руку себе сломал. Замотай ее тряпкой что ли.

Я проводил сестер в нашу комнатку и оглядел их лица:

— Вы сегодня хоть поели в школе?

— Суп из мерзлого картофеля и капусты и немного черного хлеба.

Память настоящего Степана опять пришла мне на помощь и узнал, что питание в школе было платным, и деньги собирали учителя на всю неделю. Учеников нередко разделяли на потоки, чтобы избежать столпотворения в столовой. Дети могли поесть каши из круп. Чего почти не было в рационе, так это сахара, молочных продуктов, яиц, рыбы и полезных жиров. Мясо, масло и сахар сейчас считались почти роскошью.

Придя к власти, большевики сразу же начали проводить реформы в области школьного питания. Не столько для того, чтобы улучшить жизнь школьников, сколько из-за массового голода. «Продовольственное положение Петрограда небывало критическое. Срочно, не теряя ни секунды, распорядитесь погрузить нам хоть что-нибудь», — телеграфировали Владимиру Ленину власти в 1918 году.

Положение в других городах страны было ничем не лучше. О школьниках и других детях в этих условиях решили позаботиться в первую очередь. В 1918-м школы обязали «питать своих детей бесплатно без различия имущественного и классового положения их родителей», на организацию столовых и «питательных пунктов» было выделено 50 млн руб. Рацион детей до пяти лет должен был включать молоко, яйца, жиры, сахар и манную крупу. Детям старше, помимо основного набора продуктов, полагались мясо и рыба. Также было поручено распределить все имеющиеся на тот момент запасы шоколада и какао между детьми от двух до 16 лет и больными — необычайно щедрый жест новой власти.

Эту меру — перераспределение местных продовольственных ресурсов для улучшения школьного питания — позже распространили и на другие категории продуктов, согласно декрету 1921 года. В крупных школах, от 150 учащихся, начали организовывать свои кухни, в остальных — раздаточные пункты, куда привозили блюда из городских столовых.

Я в свое время интересовался этим периодом и знал, что в детских домах в эти же годы на человека в сутки полагалось 200–300 г хлеба, около 100 г мяса или рыбы и столько же крупы, 300–400 г картофеля, по 12 г соли и сахара. В некоторых губерниях в продовольственную норму включали также яйца (по 20 штук в месяц), молоко (по стакану в день) и овощи (около 200 г). На практике