Читать книгу - "Попаданец. МУР. 1922 год - Вадим Владимирович Чинцов"

В этом же протоколе: «след на подоконнике, грязь, сажа». Сажа. Из чайной лавки через двор труба. — Я закрыл папку. — Ваш вор не уходил через дверь. Он уходил через двор и вдоль стены, где кто-то ставил трубу. И если вы найдёте этого трубочиста — не его, а того, кто у него жил в подвале, — вы будете себе смеяться, как всё просто.

Он долго молчал.

— А если он не там.

— Тогда он в ломбарде на Никитской.

Сказал — и в ту же секунду понял, что сказал.

Про Никитскую я знал твёрдо. Это место я помнил так, будто там был вчера. Только вот «вчера» было для меня не в двадцать втором году. А объяснить, откуда я это знаю, я не мог бы ни ему, ни себе.

Мужчина встал, подошёл к окну, потом обернулся.

— Знаете, что я думаю?

— Догадываюсь.

— Что вы имели опыт работы. Или что вам всё это рассказали. Кто-то из наших.

— Нет, — сказал я честно. — Я здесь впервые.

Он постучал пальцем по папке.

— Тогда объясните про Никитскую. Не «я так думаю». Объясните.

Я объяснил — но не тем, что знал, а тем, что мог вывести. Что брать такие суммы и тащить их за пределы города бессмысленно: в Москве ломбарды и скупки — единственный рынок, где деньги или вещи можно обернуть в ту же ночь. Что закладчик придёт не туда, куда его ждут. Что он придёт туда, где меньше удивляются. Всё это было правдой. И всё это было неправдой: я не выводил — я помнил. Я увлекался историей МУРа и изучал все дела, которые были расследованы в нем с самой революции, когда МУРом руководил Трепалов.

Он слушал и кивал, и на каком-то слове я вдруг ощутил, как холодно стало под ложечкой.

Вот оно. В руках у меня — весь двадцать первый век. Я могу назвать фамилию преступника, который ещё не совершил преступления, могу предупредить то, что случится через год, могу спасти человека, который пока жив и здоров и потому мне ни за что не поверит. И всё это будет выглядеть либо как чудо, либо как безумие, либо — что хуже всего — как чужая осведомлённость. А в двадцать втором году за третье не спрашивали, откуда знаешь. Спрашивали, от кого.

Я знал, как это делается. Я сам так делал. Двадцать лет в МУРе я учил людей: если сотрудник знает больше, чем может объяснить, — копай под него, а не под преступника.

Мужчина закрыл папку и протянул её мне.

— Возьмите. Сутки вам. Проверьте. — Он помолчал. — И заодно подумайте, что скажете завтра, принеся свои документы, когда я спрошу, откуда вам пришло на ум про Никитскую.

— А если я не скажу?

— Тогда скажу я, — ответил он спокойно. — И это вам не понравится.

Он вышел. Заведующий канцелярией посмотрел на меня, на папку в моих руках и вздохнул:

— И зачем я вас только слушал.

Папка у меня. Сутки. И в ней — то, чего я не могу объяснить, не соврав, и не могу не объяснять.

Я вышел на Гнездниковский, и в лицо мне ударил сырой ветер. Москва двадцать второго года жила своей жизнью: где-то на углу торговались за штоф, ломовой кричал на кобылу, из подворотни тянуло мочой.

Я поспешил в Университет за справкой, а затем в коммуналку, где ютится сейчас моя семья за остальными документами. Вернее семья тела, в которое я попал.

Глава 2

Километров двенадцать я преодолел пешком, постоянно переходя на бег как учили меня когда-то в высшей школе милиции, добравшись до МГУ за полтора часа. В холле стояло огромное зеркало и я с интересом осмотрел себя со стороны. Лицо были приятным, я бы сказал немного смазливым, челка каштановых волос требовала вмешательства парикмахера. Хотя впалые щеки говорили о скудном питании. Мой рост был около 176 сантиметров, довольно крепкого телосложения, которое похоже досталось мне от крестьянских предков, жилистый как подмастерье кузнеца, с крепкими ладонями, сжимая которые в кулак, я получал нехилые такие кулаки, напоминающие кувалду. В памяти всплыли подробности как я после ухода отца на Гражданскую, зарабатывал копеечку то разгружая баржи на Москве-реке, то забивая сваи на сооружении причала. А вот над дыхалкой мне придется поработать.

Отдышавшись, я положился на память Степана и она привела меня в канцелярию, из которой мне навстречу выходила мама, которая преподавала здесь иностранный язык и совмещала при этом партийную работу, являясь членом Партийного комитета университета — рано вступив в партию РСДРП, она вслед за Лениным оказалась в большевиках. Теперь уже моя мама. Та, которая лично знала Ленина! Это я припомнил, увидев ее милое лицо, которое при виде меня стало строгим.

Взмахнув руками, мама задала вопрос:

— Ты почему не на занятиях? И где успел испачкать свое пальто?

Я выставил ладони:

— Мама, я временно оставлю учебу. Восстановлюсь позже. Если можно сдать экстерном все предметы за курс, то я готов к экзаменам. Мне нужны все мои документы, включая метрику, для поступления на работу в милицию. Пора уже и мне начать нормально зарабатывать.

Мама открыла рот и широко раскрыла глаза, затем видно приняла решение и кивнула:

— Пойдем, если ты считаешь, что в состоянии экстерном сдать предметы, я тебе сдачу экзаменов организую в течении нескольких часов.

Дойдя до кабинета ректора, оставила меня в приемной, а сама, постучавшись, вошла внутрь.

Я же начал вспоминать историю. В 1922 году в Московском государственном университете не было единого фиксированного срока обучения — продолжительность учёбы зависела от факультета, предварительной подготовки студентов и других факторов. В этот период в вузе действовали различные формы обучения, например, курсы с длительностью обучения 1–2 года в зависимости от подготовки. После революции 1917 года система высшего образования в России претерпела кардинальные изменения. Декрет СНК РСФСР от 2 августа 1918 года отменил вступительные экзамены и требование предоставлять документы об образовании при поступлении в вузы. Это привело к тому, что многие студенты, особенно из рабочих и крестьянских семей, становились вольнослушателями — они посещали занятия без получения формального диплома или аттестата.

В 1920-е годы основной формой подтверждения завершения обучения стал устный опрос (так называемая «проработка») по пройденному материалу перед специальной комиссией. Только по итогам такого опроса и на основании его результатов студент мог быть официально переведён на следующий курс или отчислен. Таким образом, в 1922 году в МГУ не существовало единой формы документа об окончании — акцент делался на устном подтверждении знаний перед комиссией. Я надеялся на то, что мне хотя бы выпишут справку о окончании обучения.