Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

До леса было метров двести некошеного луга, и я бежал.

Я! Бежал!

Толчок, полёт, толчок. Роса летела с травы мне на колени. Лёгкие набирали воздух вёдрами и просили ещё. Семь лет я по ночам видел, как бегу, и просыпался от боли в ногах, которых нет. Сейчас боль была настоящая, в боку, от бега.

Сзади завыло.

— Не ложиться! — крикнул я, не оборачиваясь. — До леса!

Очередь прошла слева: по лугу вспухла и рассыпалась строчка фонтанчиков, коротко вскрикнул человек. Вой перешёл в рёв, тень мазнула по траве, и самолёт ушёл вверх, покачивая крыльями. На второй машине стрелок дал очередь по горящим вагонам. Просто так. Чтобы было.

Опушка приняла нас в орешник. Я пробежал ещё десяток метров вглубь и упал за ствол. Рядом посыпались остальные: сопели, кашляли, кого-то рвало.

Я поднял голову и посчитал. Четырнадцать рядом, ещё сколько-то россыпью дальше по опушке. Из целого эшелона.

Двоих из четырнадцати я посчитал за одного и пересчитал. Нет, двое. Одинаковые: круглые головы, оттопыренные уши, у обоих ссадина, у одного на левой скуле, у другого на правой. Близнецы сидели плечом к плечу и смотрели на горящий эшелон одинаковыми глазами.

Один вдруг вскочил и пошёл обратно на луг. Не близнец, другой, худой и длинный.

— Куда?

— Вещмешок там… У меня в вагоне…

— Сядь.

Он не сел. Я поймал его за ремень и посадил.

— Уйдут самолёты — сходишь. Если будет куда.

Самолёты сделали ещё два круга. Мы лежали. Земля под грудью вздрагивала, с орешника сыпалась труха, и после каждого удара кто-то слева тонко, по-щенячьи, скулил.

На третьем круге бомбы кончились, и они прошлись пулемётами по догорающему составу. Развернулись и ушли на запад. Стало слышно, как трещит огонь и как в лесу голосят птицы.

— Что ж теперь будет? — спросил мужик постарше — тот, что молился в вагоне.

Голос у него был ровный.

— Теперь будет вечер, — пожал я плечами. — Потом ночь. Дальше посмотрим.

Скуластый сел спиной к соседней сосне. Дышал он ровно, как после неспешной прогулки.

— Куришь? — спросил он и протянул кисет.

— Не курю.

Он посмотрел на меня секунды на две дольше, чем нужно. Убрал кисет.

— С утра курил.

— С утра много чего было, — ответил я.

Он хмыкнул и стал сворачивать самокрутку. Руки не дрожали.

4

Обратно к эшелону я повёл сам, и никто не спросил, почему.

— Идём цепью, — инструктировал я. — Смотрим живых. Оружие, вода, жратва — всё собираем. На небо поглядываем: вернутся — сразу в лес, не геройствуем.

Пятнадцать человек. Пацаны по двадцать лет, пара мужиков постарше, все в мятом обмундировании без петлиц или в гражданском. Приписной состав, сборы. Кажется, я начинал понимать, куда попал. Верить пока отказывался.

У эшелона понимание стало нагляднее.

Головные вагоны выгорели до остовов. Средние разметало. Между путями и в кювете лежали те, кто не добежал или не успел проснуться. Я сосчитал до тридцати и бросил.

Живых нашли семерых. Двое могли идти сами, двое — с поддержкой. Ещё трое были тяжёлые, и один из них с пробитым животом посмотрел на меня снизу так, что я понял: до вечера не дотянет, и он это тоже знает.

— Пить, — попросил он.

С животом пить нельзя, но с животом вот таким и в нашей ситуации можно уже всё.

— Дай ему, — кивнул я пацану с флягой.

Он попил, полежал, глядя в небо, и спросил:

— Это что ж… немцы?

— Немцы.

— А говорили — договор… — удивительно спокойно, как про неверный прогноз погоды сказал он и закрыл глаза.

Я оставил с ним молящегося мужика — того, спокойного. Больше тут ничего было не сделать, а посидеть рядом — это тоже дело, я знал по себе.

Над вторым тяжёлым с перебитой голенью возились двое. Хватило меня секунд на десять. Отодвинул обоих, разрезал штанину, глянул. Кость наружу не торчала, уже праздник. Жгут из брючного ремня они накрутили прямо на рану час назад, судя по цвету стопы.

— Кто жгут ставил?

— Я, — сказал курносый парень с цыпками на руках. — А чего, неправильно?

— Как звать?

— Лёнька.

— Правильно, Лёня. Если хочешь, чтобы к вечеру нога отвалилась.

Я перенёс жгут выше на бедро, ослабил, подождал, глядя, как розовеет стопа. Нашёл в караульном вагоне индивидуальный пакет, наложил повязку, прибинтовал ногу к обломку доски. Лёнька сидел рядом на корточках и смотрел на мои руки, не мигая.

— Покажешь потом? — спросил он.

— Покажу. Всем покажу. Пригодится.

Руки делали всё сами, быстро и в правильном порядке, и я поймал на себе взгляд. Молящийся мужик стоял рядом и смотрел не на раненого, а на меня.

— Ловко ты, — одобрил он.

— Санитаром был. До сборов. Как вас зовут?

— Тимофей Ильич, — ответил он.

Старшего эшелона нашли у штабного вагона. Капитан, уже седой, лежал лицом вниз, и спина у него была с тремя рваными ранами. В планшете уцелели списки команд и предписание. Я забрал и то и другое, фамилию капитана прочитал и запомнил — кто-то же должен помнить.

С оружием было тоскливо. Приписников везли к месту сбора налегке, оружие полагалось получать там. С положенного эшелону караула я собрал четыре мосинки, одну с расщеплённым прикладом, подсумки и цинк патронов, чудом не сдетонировавший в огне. Пятую винтовку вынули из-под убитого часового у хвостового вагона. Скуластый взял её себе, качнул, проверил затвор одним движением. Охотник, понял я. Повезло.

Себе я взял ту, что с целым прикладом. Затвор шёл туго, с песочком. Ладно. Разберёмся.

В нагрудном кармане гимнастёрки у меня лежала красноармейская книжка. Я отвернулся, будто по нужде, и открыл.

«Сомов Николай Иванович. 1921 года рождения. Рязанская область».

Мне двадцать лет, и меня зовут Колька Сомов. Седьмую строку в книжке я перечитал трижды, потому что в графе «дата выдачи» стояло: «18 июня 1941 г.».

Я поднял голову. На западе, там, куда мы ехали, над горизонтом стояла стена дыма. Множество пожаров, слившихся в один колоссальный. Оттуда шёл ровный гул. Так звучит фронт.

Брест, подумал я. Двадцать второе июня. Здравствуйте, приехали.

Я отошёл вдоль опушки, будто проверяя подходы, разогнался и пробежал двести метров туда и обратно. Просто так. Ноги работали. Сердце молотило ровно и мощно. Я остановился, упёрся