Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

руками в колени — в свои собственные колени — и засмеялся. Тихо, себе под нос.

Один все же услышал.

Скуластый стоял на опушке с винтовкой на плече и долго смотрел на меня. Потом спросил:

— Головой приложило?

— Есть маленько — ниче не помню.

— Оно и видно. — Он помолчал. — Меня Семёном звать. Раз уж ты забыл.

— Коля, — протянул я руку.

Он моргнул, хмыкнул, пожал и пошел к вагонам.

По хмыку было не разобрать, поверил или нет.

За опушкой в низине нашёлся ручей. Я поставил двоих таскать воду, велел собрать все фляги и котелки, какие уцелели, и напоить сначала раненых. Один попытался хлебнуть вне очереди. Я ничего не сказал, просто посмотрел. Он подавился и понёс флягу тяжёлым.

Близнецы таскали воду в паре, как делали, похоже, всё в жизни. Я спросил фамилию у левого.

— Лукашин.

— А брат?

— И брат Лукашин, — удивился левый. — Мы же братья.

— Логично. А различать вас как?

— А зачем? — спросил правый.

Оба смотрели на меня одинаково честно. Я решил, что вопрос подождёт.

Хоронить всех было нельзя: до ночи не управились бы, а ночевать у железной дороги я не собирался. Мы выкопали одну широкую яму у самой опушки и снесли туда тех, кто лежал ближе. Работали молча. Тимофей Ильич сказал над ямой несколько слов так, что все опустили головы. Остальных накрыли, чем нашлось.

Пацаны стояли над засыпанной ямой и не расходились.

— Запомнили, — поторопил я. — И живём дальше. Кто выживет — тот и рассчитается.

Прозвучало проще, чем я хотел. Но лица стали другими, и все разошлись по делам.

К полудню собрали остальное полезное: три фляги, шинельные скатки, мешок сухарей из разбитого вагона, лопату, топор, моток телефонного провода. Пацан с трясущимися губами — его звали Жоркой — нашёл в кювете гармонь и потащил с собой.

— Брось, — скомандовал я.

— Так целая же…

— Брось, сказал. Возьми лучше лопату.

— Так она вон какая тяжёлая…

— Жора, лопата копает окоп. Что копает гармонь?

Он искренне задумался.

— Ничего.

— Вот. Учишься.

Он обиделся, но гармонь положил. И тут же запаниковал, что у него предписание до места сбора, а никакого места сбора теперь нет, и как же он, и кто ему теперь отметит прибытие.

— Никто, — объяснил я. — Билет у нас у всех теперь в одну сторону. Обратный будем выправлять сами.

Жорка заморгал. Семён, проходя мимо с ведром, хмыкнул.

Он за это время сходил к переезду и вернулся. Ходил он так, что я, глядя со стороны, поставил бы ему зачёт по скрытному перемещению не глядя.

— Ну?

— Будка разбита. Путеец убитый. Дорога за переездом — на Кобрин. — Он присел на корточки и разровнял ладонью землю. — По дороге следы. Гусеницы. Свежие, утренние.

— Наши, немцы?

— На гусеницах не написано. — Он поднял глаза. — Широкие.

Широкие. Ну да. Я присел рядом и веточкой по памяти накидал на его расчищенной земле, что у нас есть: железка, переезд, дорога, лес, речка за лесом, если верить карте из капитанского планшета.

— Пойдём так, — сказал я. — От железки сразу в лес, там на восток, дорогу перейдём ночью. Днём по открытому не ходим. Увидел самолёт — стоишь под деревом столбом, не бежишь.

— Кому это ты рассказываешь? — спросил Семён.

— Тебе.

— Я понял, — сказал он и хмыкнул. — Ты репетируешь.

Вот же глаз-алмаз. Я действительно репетировал: через десять минут то же самое надо было сказать двадцати гражданским с пятью винтовками на всех, и сказать так, чтобы они не сели на землю и не заплакали.

Я как раз прикидывал, как делить людей — кому нести раненых, кого в головной дозор, — когда Семён вдруг повернул голову к дороге. Через пару секунд услышал и я.

Со стороны переезда из-за леса донесся дробный треск моторов. Не один — три, может, четыре. Мотоциклы.

И ехали они не с востока.

— Всем в лес, — сказал я негромко. — Раненых поднять. Быстро и молча.

И первым шагнул в орешник.

Глава 2

Мотоциклов было четыре.

Они выкатились из-за леса на переезд, постояли, потрещали и поехали вдоль насыпи к эшелону. Мы лежали в орешнике в тридцати метрах от опушки, и я в первый раз смотрел на живых немцев.

Не впечатлился — пыльные, в сером, рукава закатаны. Двое остались у машин, остальные пошли вдоль вагонов, заглядывая в проломы. Держались свободно, оружие на ремнях, никто не крался. Хозяева приехали посмотреть новое имущество.

У штабного вагона один присел, покопался в бумагах, что мы не забрали, и выпрямился с портупеей убитого капитана в руках. Примерил на кулак, что-то бросил остальным. Заржали. Второй тем временем подошёл к паровозу и помочился на колесо. Обстоятельно, не торопясь, придерживая автомат локтем.

Рядом со мной задышали чаще. Я скосил глаз: Жорка. Губы опять тряслись, но уже иначе.

— Чего они?.. — шёпотом начал он.

Я прижал палец к губам. Жорка заткнулся.

Я лежал и прикидывал. Четыре машины, у трёх пулемёты на колясках. Дистанции между машинами не держат, охранение не выставили, к лесу спиной. Восемь человек, у старшего бинокль и планшет. Если бы у меня было пять стрелков, а не пять винтовок на двадцать два человека, из которых стрелять умеет полтора…

«Рано, — оборвал я сам себя. — Ползать научись сначала».

Потом один отделился и пошёл к нашей опушке.

Шагал лениво, расстёгивая на ходу ширинку. Двадцать один человек за моей спиной перестали существовать: ни вдоха, ни хруста. Я скосил глаз на Семёна. Тот уже подтянул винтовку, и смотрел не на немца — на меня. Ждал отмашки.

Я показал ладонь: тихо.

Немец дошёл до кустов, встал в пяти шагах от крайнего нашего — от близнеца, вжавшегося в землю за поваленной берёзой. Журчало долго. Немец при этом насвистывал и разглядывал верхушки деревьев. Потом застегнулся, поддал сапогом трухлявый пень и побрёл назад.

Близнец за берёзой медленно выдохнул.

Один из немцев вскинул автомат и дал очередь по хвостовому вагону. Просто так, в доски. Второй поднял с земли гармонь — ту самую, Жоркину — растянул, взвизгнул мехами и захохотал. Гармонь полетела в костёр из шпал.

Жорка рядом со мной перестал дышать. Я положил ему руку на спину