Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

говорить от имени революции они основывали на исповедании реализма, считая его историческим языком искусства, доступным широким массам. Внятность художественного высказывания для большинства и его тематико-идеологическое соответствие актуальной политике власти исчерпывали содержание исходной платформы АХРРа. Но на первых порах этого оказалось достаточно. С одной стороны, накопилась критическая масса недовольства курсом отдела ИЗО Наркомпроса, с другой – аморфность программы АХРРа создавала почву для сосуществования под его лозунгами весьма разных художников.

Первоначально руководящее ядро организации образовали Павел Радимов, Александр Григорьев, Евгений Кацман, Николай Котовo, Петр Шухмин, Борис Яковлев, Яков Башиловo, Василий Журавлёвo, Петр Киселис, Алексей Вольтер, Виктор Перельманo, Степан Карпов, Фридрих Лехт. На заре своей деятельности ахрровцы ютились в бывшей трапезной Богоявленского монастыря на Никольской улице. Здесь жили и работали Радимов, Николай Котов, Василий Каревo и другие. Здесь же проводили собрания, мероприятия созданного клуба художников. «За стеной моей комнаты, – писал Радимов, – была еще церковь, там совершалась служба; засыпая, я слушал распевы тропарей и кафизмы. <…> На дверях трапезной мы повесили плакат: „Студия АХРРа“. Рядом в комнате жил иеромонах, отец Иван, большой, полный, одутловатый. Он ходил с ключами и сумрачным взглядом окидывал нас, художников, которые разогревали на железной печке чай, и иногда сибиряк Котов на мраморном полу неподражаемо изображал танец сибирского шамана»[1007]. В 1923 году Модорова приняли на Никольской в ряды Ассоциации[1008]. Как это обычно происходило, можно судить по воспоминаниям Федора Богородскогоo: «В один из весенних вечеров… я пришел сюда подавать заявление о приеме. Пройдя темные сени, я очутился в небольшой комнате с каменными белыми стенами. Узкое окно было переплетено железной решеткой. Тяжелая, обитая железом, дверь вела в соседнюю, значительно большую комнату с нависшими сводами. За деревянным столом сидели художники. Я знал их почти всех – это были члены президиума АХРР. Меня встречают дружественно. Не проходит и пяти минут, как мне сообщают о том, что я – член АХРР. Немного позже мы идем в трактир на Лубянке, и великолепное пиво с сушечками, соленым горошком и сухой воблой вдохновляет нас на задушевный разговор о самых затаенных творческих намерениях, о сердечной художественной дружбе и светлых надеждах…»[1009]

«Красноармейская» выставка в Музее изящных искусств стала первой серьезной пробой сил для АХРРа. Значение небольшой экспозиции придавало участие маститых Малютина и Малявина. Выставка получила разноречивую прессу. На первых порах ахрровцы, не обращая внимания на критику, ценили сам факт внимания профессионального сообщества. С особенным волнением ждали визита членов Реввоенсовета (РВС). Результат превзошел все ожидания: работы получили одобрение, а «революционным» художникам доверили организацию масштабной выставки к грядущему пятилетию Рабоче-крестьянской Красной армии (РККА). Так стали завязываться личные контакты живописцев Ассоциации с военными руководителями и полководцами. Особенно важным было знакомство с Ворошиловым[1010]. Он и сам тянулся к художникам. Известна история его покровительства Митрофану Грекову, которого Климент Ефремович разглядел в горячке Гражданской войны на юге России. Ворошилов с этого времени начал входить в роль неофициального куратора изобразительного искусства страны, опекая в первую очередь АХРР.

Окрыленные успехом, ахрровцы за вторую половину лета подготовили очередную выставку «Жизнь и быт рабочих»[1011]. Расчет был на привлечение внимания профсоюзов, которые в сентябре 1922 года проводили в Москве свой съезд. Экспозицию АХРРа в Доме союзов усилили более 60 работ Н. А. Касаткина. Старого передвижника, совершенно позабытого и разочарованного невниманием к нему новой власти, где-то в Сокольниках разыскали Кацман с Григорьевым. Рекрутируя в свои ряды мастеров с именем, умело привлекая внимание важных чиновников (среди зрителей выставки была Н. К. Крупская)[1012], лидеры АХРРа стремительно увеличивали общественный вес организации. Вскоре появились и первые материальные результаты: с выставки «Жизнь и быт рабочих» ВЦСПС купил «все лучшее»[1013], сделав приобретения основой коллекции нового музея[1014] при Дворце труда.

Перед никому не известными еще вчера художниками теперь шире распахивались двери, за которыми влиятельные люди могли принять важные для АХРРа решения. К пятилетнему юбилею Красной армии 19 марта 1923 года на Пречистенке при большом стечении публики открылась IV выставка АХРРа[1015]. В ней приняли участие около ста художников, многие из которых не входили в Ассоциацию. Главными гостями, разумеется, были военачальники. Исаак Бродский с удовольствием вспоминал, как Будённый, «не стесняясь в выражениях… резко и справедливо осуждал всякого рода формалистические выкрутасы»[1016]. Выставку посетил Троцкий, оказавший поддержку при ее организации. Осмотрев экспозицию, он будто бы сказал: «Хорошо, но на пять лет запрещаю рисовать генералов»[1017]. Этот полушутливый запрет не подействовал, и возрожденная героическими реалистами традиция парадного портрета будет уверенно прокладывать себе дорогу. Придет время, когда Кацман пожалеет о том, что публично отмечал помощь Троцкого первым инициативам Ассоциации.

Дела АХРРа больше не позволяли ее игнорировать. В начале 1923 года критик Яков Тугендхольд, характеризуя современное состояние изобразительного искусства, отметил в качестве тенденции активизацию и консолидацию правых художников. По словам Тугендхольда, этому сопутствовало ослабление позиций их оппонентов, которые теряли влияние, «пожирая друг друга в „подполье“ лабораторных келий»[1018]. Важнейшим итогом второй красноармейской выставки стал экономический успех: большинство работ ахрровцев военные приобрели для Музея РККА. Все увидели, что станковое искусство не только не умерло, но и потенциально способно кормить своих апологетов. И в дальнейшем каждая очередная выставка завершалась закупкой картин. Пока же будничное существование «революционных» художников оставалось очень суровым. До заводов, где первые ахрровцы искали вдохновения, надо было еще доехать, а у многих из них часто не хватало денег даже на трамвай. Сергей Малютин, получивший от АХРРа 150 миллионов подъемных за два портрета, мог растянуть их на десять дней самого скудного пайкового содержания его семьи, состоявшей из пяти человек[1019]. Евгений Кацман, обращаясь с просьбой продать несколько его рисунков с выставки в Ленинграде, писал: «Хорошо бы немножко денег получить, чтобы отдохнуть от каждодневной заботы об обеде»[1020]. В этих условиях представители противоположных флангов изобразительного искусства стремились стимулировать своей программой социальный заказ, который мог обеспечить художникам заработок.

Сначала казалось, что более высокие шансы для этого у левых, с их лозунгами конструктивизма и производственного искусства. В 1923 году Родченко с Маяковским занялись торговой рекламой. Вскоре по их предложению соответствующие расценки на «индустриально-художественную работу» утвердил московский РАБИС[1021]. К выполнению растущего объема заказов присоединились Антон Лавинскийo и Алексей Левинo. Родченко подключил к производственно-рекламной деятельности студентов ВХУТЕМАСа. «Это был ажиотаж, чтобы продвинуть новую рекламу всюду, – вспоминал он. – Вся Москва украсилась нашей продукцией… Вывески Моссельпрома… Все киоски наши… Вывески Госиздата – „Черное, красное, золотое“… Резинотрест, ГУМ, „Огонек“, Чаеуправление. Было сделано до 50 плакатов, до сотни вывесок, упаковок, оберток, световых реклам, рекламных