Читать книгу - "Федор Модоров. Боец изофронта от революции до оттепели - Михаил Бирюков"

кто пережил смуту и не погиб, не эмигрировал, вынужденно врастали в новые обстоятельства, с их бытом и общественными условностями. Вчерашние враги – победители и побежденные – ходили теперь по одним и тем же мостовым, толкались в трамваях, были соседями в коммуналках, коллегами. Все становились «товарищами». Многие из «бывших» хотели поскорей забыть ужасное время, когда они оказались не на той стороне. К ним принадлежал старый знакомый Модорова казанец Александр Соловьёв, совсем еще недавно колчаковский офицер. Его можно было встретить на бульварах, где он рисовал портреты прохожих, по 10–20 штук в день. В ремесленную работу брутальный Соловьёв вносил разнообразие, вступая в драку с теми, кто осмеливался походя «рецензировать» его произведения[952].

Об Александре Михайловиче Соловьёве необходимо сказать подробнее: ни в чем не похожие с Модоровым, они следовали по жизни одним курсом. В известных и довольно особенных воспоминаниях художника, иконописца и реставратора Алексея Смирнова (фон Рауха) «Заговор недорезанных» дан развернутый портрет Соловьёва в том стиле, который в просторечии называется «картина маслом»[953]. Александр Соловьёв и вправду был ярким человеком. Сын управляющего делами Казанского университета, он в 1910 году одновременно окончил курс юридического факультета и КХШ с правом поступления в Императорскую Академию. Там у них с Модоровым возникла первая точка пересечения. С юности «Соловьёв увлекался французской борьбой, потом атлетикой… У него была огромная двухметровая атлетическая фигура, серые глаза навыкате, чуть курносый нос со слегка раздвоенным на конце хрящом и что-то бульдожье в лице»[954]. В Академии Соловьёв учился у Кардовского. В 1915 году с последнего курса его мобилизовали и направили в родную Казань, в военное училище[955]. Когда началась Гражданская война, он оказался в полках КОМУЧа[956], позднее – у Колчака. По версии Смирнова, «выпив водки, Соловьёв мог часами рассказывать о своей службе в армии КОМУЧа, менее охотно – о колчаковской эпопее, так как участвовал в карательных экспедициях против красных партизан, в ходе которых, видимо, много убивал. Однажды он рассказал, что они любили вешать красных рядом с овцами для того, чтобы унизить. Вспоминал… как в салон-вагоне Колчака писал с натуры портрет командующего (этот портрет потом копировали для колчаковских учреждений) и давал уроки живописи сожительнице Колчака княжне Тимерёвой, о которой отзывался как об очень скромной и достойной даме, игравшей для него после сеансов его любимые мелодии Шуберта…»[957]. В советских документах Соловьёва «белогвардейский» период бывшего подпоручика выглядел максимально «вегетариански»: принудительная мобилизация, должность «начальника чертежного отделения при инженерном отделе» в Казани; в Омске – служба в главном штабе, сначала «заведующим художественной частью театра», а затем «в литературном отделе, помощником начальника художественного отделения»[958]. Как бы то ни было, жизненный путь Соловьёва, видимо, действительно имел темные места, связанные и с событиями русской междоусобицы, и с последующими периодами нашей сложной истории[959].

Александр Михайлович Соловьёв. Автопортрет. 1926. Государственный музей изобразительных искусств Республики Татарстан

Такие, как Соловьёв, в начале 1920-х стремились скорее перевернуть страницу трагических событий, спасаясь тем, что до революции составляло смысл их существования, – искусством[960]. Поэтому в первую очередь его тянуло к людям, с которыми он был связан годами ученичества, воспоминаниями о прежних мечтах и стремлениях. Вчерашняя линия фронта охотно снималась с обеих сторон, чтобы почувствовать наконец вкус мирных будней. Однако робко прораставшая штатская жизнь приносила с собой новые линии разграничения. По словам Смирнова, «так вышло, что все „бывшие“ и академисты держались в послереволюционной Москве кучно и ходили в один недорогой трактир в переулке около Тверской, где совместно ужинали и пили пиво. В советской Москве двадцатых годов им всем было неуютно. Тогда свирепствовали последователи Маяковского и различные новые школы: конструктивисты, супрематисты, русские сезан<н>исты… А среди академистов… господствовало полное и органичное презрение ко всем левакам в поэзии, театре и живописи. Для них фамилии Пикассо, Штеренберга, Фалька, Мейерхольда звучали как матерные, их всех считали просто шарлатанами и осквернителями священного искусства»[961]. Ядро компании, о которой рассказывает Смирнов, состояло из бывших учеников Василия Никитовича Мешковаo: его сына Василия, Петра Шухминаo, Николая Терпсихороваo и братьев Василия и Борисаo Яковлевых. Видимо, через Шухмина к этому обществу примкнули его товарищи по Академии: Соловьёв, Николай Никонов, а немного позднее – Степан Карпов с женой Серафимой Рянгинойo. Среди всех перечисленных «бывшими» можно было назвать лишь белогвардейца Соловьёва и братьев Яковлевых, интеллигентных выходцев из московского купечества, окончивших физмат МГУ и МУЖВЗ. «Скрепляющим веществом» для молодых художников, собиравшихся в трактире, являлась не политика и даже не какая-то эстетическая общность, а жизненное замешательство, проистекавшее из безработицы и безденежья.

Василий Николаевич Яковлев. Фото. Из архива автора

Художники были не нужны. Безработица охватывала 75–80 процентов всех работников изобразительного искусства. Индикатором их ненужности во всероссийском масштабе стала «Объединенная выставка картин художников г. Петрограда всех направлений за 5 лет (1918–1923)». Притом что на ней экспонировались 1617 произведений и за два с половиной месяца посещаемость составила 25 тысяч зрителей, продано было лишь 19 картин[962]. В Москве под конец 1924 года на учете биржи труда по изобразительному искусству числилось 386 безработных. Примерно столько же приезжих художников нуждались в работе по специальности[963]. Особенной проблемой для иногородних был пресловутый жилищный вопрос. Позднее говорили, ссылаясь на комиссара здравоохранения Н. А. Семашко, что «в 1922–1926-х годах 65 процентов помешанных на Канатчиковой были помешаны на квартирных делах»[964]. За цифрами статистики скрывались конкретные судьбы. Сотрудники Российской академии художественных наук (РАХН), изучавшие социальное самочувствие профессионалов изоискусства[965], в частности, составили короткие справки об условиях жизни «академистов», собиравшихся «в недорогом трактире около Тверской». Они очень похожи.

Экспоненты перед входом на «Выставку художников Петрограда всех направлений». На первом плане спиной Казимир Малевич. 1923. Из архива автора

«Николай Митрофанович Никонов, 32 года. Служил в Главмузее, получая 20 рублей. Живет вместе с женой в келье Новодевичьего монастыря. „Мелкая халтура отнимает все время“»[966].

«Соловьёв Александр Михайлович, 36 лет. Работал в фабзаввузе при бывшей Сытинской типографии. „Получает 7 червонцев. Живет с женой в подвале, в условиях чрезвычайно тяжелых, не дающих никакой возможности заниматься живописью“»[967].

«Яковлев Борис Николаевич, 33 года. „Нигде не служит, ничем не обеспечен, заработка никакого…“»[968].

«Карпов Степан Михайлович, 33 года. „Нигде не служит, перебивается случайным заработком в „Рабочей газете“, получая 40–50 рублей. Жена его, художница Серафима Рянгина, никакого дохода не имеет. Живут в тесноте, в темном помещении, где профессиональная работа невозможна“»[969].

Дело заключалось не в одном