Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

Одна из женщин стояла у двери дольше прочих. Мальчик у неё на руках был лет трёх, толстощёкий, и тянулся к ланцету рукой. Она дождалась, пока я сделаю насечку соседскому ребёнку, посмотрела, как на царапине выступает роса, и сказала что-то Татьяне.

— Не будет, — перевела Татьяна. — Говорит, у неё в повальную двое умерли, и оба после того, как к ним русский приходил.

Женщина повернулась и пошла прочь, прижимая сына к плечу. Татьяна посмотрела на меня, не догнать ли.

— Не надо, — сказал я.

Сказал я это громче, чем следовало, и матери на пороге слышали. Одна из них, с девочкой на руках, кивнула сама себе и шагнула через порог.

Когда ушли последние, Скородумов закрыл журнал и положил на него ладонь.

— Журнал-то я, вашбродь, в два списка веду, — сказал он. — С первого звена. Один вам, в море. Другой тут оставить, тому, кто цепь держать будет. Как с описью. — Он покраснел до ушей и уставился в журнал. — И что я это придумал, уже записал. С часом.

Кому держать, решилось в тот же час. Отец Афанасий простоял у порога с самой обедни, в рясе, протёртой на локтях, и смотрел на мой ланцет не мигая.

— Зимой мне делать нечего, кроме букв, — сказал он. — Покажите как.

Насечку последнему ребёнку он сделал сам. Руку его я держал своей, и рука у него была сухая и лёгкая и под конец не дрогнула. Второй список Скородумова лёг к нему в сундук под образами, к метрической книге, и туда же я положил запасный ланцет, в футляре.

* * *

Антипатр уходил в Карлук в понедельник, на рассвете, в трёхлючной байдарке, с двумя гребцами, которых дал ему Семёнов. Гребцы уже сидели в ней, в камлеях, держа вёсла поперёк, и ждали. Провожали его я да старый передовщик Шергин, который пришёл, опираясь на весло, и встал поодаль, сняв шапку.

Лист, сложенный вчетверо, Антипатр вынул из-за пазухи и подал мне.

— Выписка из книг, — сказал он. — Моей рукой, второй список. Мука, бобры, строка с хвостом. На случай, ежели тот пакет не дойдёт.

— Галиот дойдёт.

— Галиот дойдёт. Пакет в Охотске пролежит неделю в конторе, покуда ждут оказии, и в Иркутске ещё месяц. — Он усмехнулся одним углом рта. — Отцовы друзья читают почту раньше адресата. Я у них вырос. Знаю, у кого из них ножик для сургуча лежит в ящике, а у кого в рукаве.

— От отцовых друзей страхуетесь.

— От отцовых, — согласился он. — Отец бы меня за это похвалил. Или выдрал бы. Я так и не выучился угадывать, за что он хвалит.

Лист я убрал в карман. Антипатр сел в средний люк, неловко, ногами вперёд, и гребец придержал байдарку за борт. Шергин подошёл и перекрестил его, и Антипатр снял перед стариком шляпу, сидя.

Гребцы оттолкнулись вёслами от гальки. Уже с воды Антипатр обернулся ко мне.

— Скажете ему?

— Скажу.

— Тогда мальчишка будет знать, что отец знал, — сказал он. — Этого у него никакая бумага не отнимет.

Байдарка пошла вдоль берега к мысу, и вёсла у гребцов, сколько я мог разглядеть, поднимались разом. Шляпу Антипатр держал на коленях и больше не оборачивался.

* * *

Сказать я собирался с того дня, как капитан дал слово, и всякий раз находил, отчего не сегодня. То Михеев на берегу с водой, то я в магазине у Семёнова, то вахта. Антипатр говорил мне у поварни, что скажу я тогда, когда не сказать станет нельзя. Так оно и вышло.

В среду Скородумов смотрел у Андрея плечо на палубе, у лазаретного люка, на свету. Пузырь, с которого я брал в воскресенье, за три дня помутнел и пожелтел, и краснота вокруг разошлась на два пальца. Журнал Скородумов держал под мышкой и с тех пор, как завёл два списка, выкликал по нему, как выкликают на смотру.

— Чумовитов Андрей! — крикнул он через палубу. — К свету!

У фалрепа принимали со шлюпки бочки с водой, и я слышал, как Михеев считает их вслух, как считал кули на пристани. На слове «Чумовитов» он сбился. Начинать сызнова он не стал.

Бочки додавали уже другие. Квартирмейстер стоял, взявшись рукой за фалреп, и глядел через палубу на мальчишку, который бежал к Скородумову, засучивая рукав. Потом он нашёл глазами меня.

Подошёл он не сразу. Сперва довёл бочки до конца, пересчитал их ещё раз, молча, загибая пальцы, и сдал вахтенному. Потом встал передо мной и снял шапку.

— Вашбродь. — Голос у него сел, и он откашлялся. — Чумовитов, это по матери? Мать Татьяной звать?

Фамилию эту, по моему счёту, он помнил тринадцать лет и ни разу не сказал вслух. И теперь он выговорил её осторожно, через силу, как берут в руки вещь, которая может рассыпаться.

— Пойдёмте вниз, — сказал я.

Кладовая при лазарете была в два шага шириной, и мы встали в ней почти вплотную, между полками со склянками и ящиком с корпией. Свет шёл из люка через решётку и ложился Михееву на плечи полосами.

— Татьяной, — сказал я. — Чумовитова, по отцу. Мальчику тринадцатый год. Крещён на Андрея Первозванного, в пятом году, в Воскресенской церкви.

Слушал он, держа шапку обеими руками, и мял её. На последних моих словах пальцы у него остановились.

— Зачем сказали? — спросил он тихо.

— Вы спросили.

— Спросил. — Он поднял на меня глаза, и белки у него налились красным. — А вы бы сказали, однофамилец. Мало ли тут Чумовитовых. Я бы поверил, вашбродь. Я бы рад был поверить. — Голос у него сорвался, и он переждал, глядя в сторону. — Теперь я уйду, зная. Через неделю сниматься, и я уйду, зная, и ничего с этим не сделаешь.

Отвечать я не стал. Шлюп качнуло на якоре, склянки на полке звякнули одна о другую, и я придержал крайнюю ладонью. Михеев отвернулся к полке и долго смотрел на ярлыки, не читая их.

— Здоров он? — спросил он, не оборачиваясь.

— Здоров, — сказал я. — Ладонь зажила чисто, рубец будет тонкий и сгибать не помешает. Зубы целые. Грудь чистая, я слушал. Прививку принял лучше всех на Кадьяке, с его плеча в воскресенье привили пятерых. Ростом он будет высокий.

Михеев