Читать книгу - "Русская Америка - Игорь Алмазов"

вторник я спустился в погреб в последний раз. Снег в бочонках осел на два пальца под коркой, и корка держалась. Войлок вокруг жестянки я ощупал через горловину, сухой. Градусник при жестянке стоял на полутора выше нуля, и в журнале у Скородумова от полутора до двух шло столбцом третьи сутки, с часами, и ни одного скачка.

Свежие стёкла, снятые накануне с плеч второго звена, когда отец Афанасий клал третье, легли в жестянку поверх кальяоских. Снегу с сопок Прошка с Жуаном и кадьякскими мальчишками натаскали в последний раз шесть коробов, и мы набили оба бочонка под завязку, слоями, снег и мох, и пролили сверху смесью. Крышки пружинили у меня под ладонью.

— До Уналашки хватит, — сказал я. — Там наберём свежего.

Назавтра оба бочонка я свёз на шлюп и поставил в трюме, у водяных бочек, где холоднее всего.

Расписание Скородумову я написал на отдельном листе и прибил к переборке у его койки. Градусник смотреть каждые четыре склянки, днём и ночью, корку проливать раз в три дня, а ежели спирт пойдёт выше трёх, будить меня.

— И ночью будить? — спросил он.

— И ночью.

Он перечёл лист, шевеля губами, и заложил карандаш за ухо.

Градусник запасного бочонка был Литке. Неделя, на которую он его дал, вышла давно, и я понёс его возвращать. Литке на юте сверял с Врангелем промер и замахал на меня руками.

— До Уналашки держите! — крикнул он. — Я запишу!

И записал при мне красными чернилами.

— Журналу погоды Андрей Ильич задолжал за поход больше, чем казне, — сказал Врангель и покачал головой.

* * *

Последний день Андрей провёл на шлюпе. Корпии к вечеру набралось на три месяца с запасом, и я записал это в лазаретный журнал, чтобы капитан, ежели спросит, увидел строку.

Жуан сидел с Андреем на бухте каната у лазаретного люка и учил его португальскому, а я слушал снизу. Слово было одно, и Жуан повторял его, тыча пальцем то в себя, то в Андрея.

— Amigo. Ты amigo. Я amigo.

— Амиго, — повторил Андрей.

— Bom! — Жуан хлопнул его по колену. — Bom!

Прошка тем временем пересчитывал у меня корпию в корзине, вслух, громче, чем надо, и сбился на сорока. Начал сызнова, ещё громче.

— Амиго, — передразнил он, не поднимая головы. — Один амиго, другой амиго, а корпию щипать мне.

Жуан засмеялся и сказал ему то самое слово, которому, я помнил, выучили его кадьячата на горе. Андрей фыркнул в рукав. Прошка налился краской и стал считать сначала.

— А на шлюп юнгой нельзя? — спросил Андрей, когда Жуан убежал к коку.

Спросил он, не глядя на меня, и тянул при этом нитку из полотна.

— Нельзя.

Он кивнул, коротко, как кивала мать, и больше не спрашивал.

* * *

Двадцатого с утра на шлюпе отдали марсели. Андрея свезли на берег с последней шлюпкой. Он встал у вешал рядом с матерью, в той рубахе, в какой первый раз поднялся на шлюп. Я видел с борта, что Татьяна держит руки сложенными, одну на другой, ровно, и не машет.

Головнин стоял на шканцах и глядел на берег в трубу. Опустив трубу, он увидел, куда смотрю я.

— К осени компания ждёт нас в Ново-Архангельске, — сказал он и снова поднял трубу. — Письма сюда оттуда ходят.

* * *

Семёнов приехал на шлюп перед самой съёмкой, в чистом кафтане, причёсанный, с последними конторскими бумагами для капитана. Бумаги он сдал Муравьёву и отыскал меня у лазаретного люка.

— Вам, господин лекарь, — сказал он и протянул пакет. — Запамятовал. В компанейском пакете пришло, из Ново-Архангельска, с галиотом. Пакет-то на контору, а в нём и вам. Под ревизией-то…

Он развёл руками и не договорил. Глаза он отвёл раньше, чем я взял пакет.

Был он серый, с конторской печатью, и надписан чужой рукой, писарской, ровной. «Шлюпа „Камчатка“ господину подлекарю Вершинину». Я сломал печать. Внутри лежало письмо, сложенное и запечатанное особо, и надпись на нём была другой рукой.

Почерк я узнал прежде, чем сломал вторую печать. Ровный, с нажимом, купеческий, с длинной петлёй у «д». Этой рукой писана была расписка, которую я носил за пазухой, в вощёной тряпице. Я вынул тряпицу и развернул расписку рядом с письмом, и петли у «д» легли одна в одну.

''Голубчик Андрей Ильич!

«Пишу вам вослед, как и обещался, и пишу с удовольствием. Здоровы ли вы? Море, говорят, молодым на пользу, а вашей голове после известного случая и подавно. Вспоминаю наш вечер в „Якоре“ да расчёт ваш при Аникееве и, признаться, смеюсь. Ловко вы старика обошли, со свидетелем, ловко. Люблю людей с расчётом, с ними и дело иметь приятнее».

«Помню и уговор, какой вы тогда сами изволили предложить. Ежели увидите что любопытное по делам Компании, отписать мне по-приятельски, задаром. Ловлю вас на слове, голубчик, и прошу об одном. В петербургском грузе, что идёт с вами, есть ларец. Уведомьте меня, цел ли он. А ежели цел, никому о нём не сказывайте, ни капитану вашему, ни иному кому, и дождитесь моего человека. Он вас сам сыщет».

«Тетрадочка ваша у меня в сохранности и лежит, где лежала».

«Остаюсь доброжелателем вашим, Евграф Саввич. Кронштадт, августа 28 дня 1817 года»'.

Письмо было писано через два дня после нашего выхода, когда шлюп ещё шёл Финским заливом. Про ларец в нижнем ряду я узнал две недели назад, на коленях, при свече. Евграф Саввич знал о нём за девять с лишним месяцев до меня.

Слова «ларец» я не писал ни в одной своей строке. В списке у меня стояло «гнездо о четырёх углах». Ларцом назвал её Антипатр, щупая паклю, — и так же назвал её человек, писавший в Кронштадте за два дня после нашего выхода.

Уговор этот я вспомнил, только дочитав. Предложил я его сам, чтобы уйти от его денег и не уйти врагом, и предложил легко, как обещают то, чего исполнять не придётся.

Правда в той тетради стояла пустая, рука в ней была моя, и Евграф Саввич считал, что одной руки довольно, чтобы просить задаром.

Писарю в Кронштадте велели вынуть ларец и отдать в Кальяо тому, кто скажет поклон, а поклон был словом самого Евграфа Саввича, у телеги с известью. Меня он просил узнать, цел ли ларец, и молчать, покуда