Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

ты думаешь, она – мягкая?.. Не физически, конечно… – сказал он. – А в другом смысле… В смысле человеческом…

За дураками за море не ездить, своих полно.

– Она вроде нашей бабушки, – сказал я. – Только обманутая. Ну, иди. Иди к ней.

– Прямо сейчас?»

– Запомни, – сказал Зотов, – она в нашей семье саженец. За ней нужен уход.

– Это сколько угодно.

Он вошел к ней и оставил дверь открытой. Болван. Надо было постучать. Он пригладил волосы. В Танином незабываемом трюмо было видно, как она выпрямилась от кроватки и застегнула пуговицу у горла.

«Повторяю, более идиотского разговора я не слышал за всю жизнь.

– Давай с тобой жить, – сказал он. – Распишемся. Девочку я усыновлю.

– Давайте.

– Называй меня на „ты“.

– Давай.

– И Серега с нами. Ты его считаешь за сына?

Серега-второй заорал.

– Считаю, – сказала она и расстегнула кофточку. – Отвернись.

– Я интеллигент, – сказал он.

– Это ничего, – сказала она.

Серега начал чмокать.

– А интеллигентов всегда к простому народу тянет, – сказал он.

„О мама мия! О Матка Боска ченстоховска!“

Генка прошелся по комнате, посмотрел на себя в трюмо.

– Мы с тобой в Африку поедем, – сказал он. – На три года.

– Ладно, – сказала она.

– У меня все запланировано. Или куда-нибудь еще. А ты меня любить будешь?

– Как ты, так и я, – сказала она.

Генка распрямил плечи и сделал несколько физкультурных движений.

– Нет, в Африке жарко, – сказал он. – Для детей. Давай здесь жить.

– Давай.

– А кто отец Люсеньки?

– Ты не знаешь.

– Я ему пасть порву, коленки покусаю, – сказал интеллигент.

– Он пожалуется, – ответил простой народ.

Но дело в том, что этот разговор из наиглупейших вовсе не передавал смысла того, о чем на самом деле они говорили. И я понял: надо, чтобы этих балбесов никто не тронул».

Есть притча, Зотов уж и не помнил, в какой библии ее вычитал. В какую-то священную ночь отец собирает четырех сыновей, чтобы рассказать историю народов.

Первый сын с высоким челом философа и пророка – этому сыну надо рассказать все и растолковать скрытый смысл судеб. Второй сын кругломордый, торговый – надо сокращенно объяснить историю и установить пределы его хитроумия. Третий сын – шея прямая, как колонна, и руки, пригодные к мечу, – ему надо приказать: делай так, а так – не надо. Младший же сын поднял к отцу детские глаза пастуха, и, не понимая, он слушает отца с надеждой и любовью. Ему ничего не надо объяснять, его надо только погладить по голове.

Но остальным трем надо сказать огненные слова, что все их оправдание на земле – сделать так, чтобы было хорошо этому младшему. Иначе будут они прокляты.

– Верочка, поди сюда, – позвал Зотов. – Прикинем, где ты будешь жить.

Они вышли. Генка сел на стул, а она встала у его плеча.

– Поднимись! Ты!.. – сказал Зотов.

– Ах да, – ответил Генка и подскочил.

Зотов взял ее за руку и усадил.

– Верочка, – сказал он, – давай прикинем, где ты будешь жить с мужем и детьми и будешь им хозяйкой, и крышей, и защитой души.

Генка-интеллигент сел рядом с ее стулом на корточки и прислонился к ее опущенной руке.

Она подняла на меня глаза.

Эх, мать честная. Ну ладно.

А Санька в армию пошел.

45

Это было в шестьдесят пятом году восьмого мая, и город готовился к Дню Победы, который впервые за двадцать лет собирались отмечать широко и по-людски.

– Со мной пойдешь или останешься? – спросил дед.

– С тобой, Афанасий, – ответила бабушка.

– Подождать, что ли?

– Подожди, голубчик, День Победы встретим и двинемся… В мае…

И эти слова послужили яростному спору Зотова с Марией. Такого у них не было никогда.

– Вам надо доспорить безбоязненно, – сказал Витька Громобоев.

И увез их на водохранилище, где у него была изба. Потом уже узнали, что это была изба Миноги.

Двадцать лет прошло! Господи!

И у всех надежда, что жизнь и мир можно переделать умело и с достоинством.

Еще зимой дед позвал Зотова.

– Петька… – сказал дед. – Мне уходить пора, а куда – поглядим, если покажут, а может, никуда, а может, в тебя… Вот дождемся Дня Победы и пойдем с бабушкой.

– Что ты это надумал?

– Хватит. Сто четыре года. А тебе завет – тетрадки свои не бросай. На старое обопрешься – легче в новое прыгать.

– Дед… а во что новое?

– Надо догадаться, как жить, когда в мире мир…

Хотел было Зотов перебить, дескать, сейчас все об этом думают, но он палец поднял – цыц! – и сказал главное, которого Зотов еще не слыхивал:

– И бороться со злом оборачивается злом, и не бороться со злом оборачивается злом – вот противоречие. Вот противоречие, Петька! Значит, зло есть нечто неведомое.

– Так…

– Пора узнать, что есть зло и с чего оно начинается. Тогда и откроется – как его не начинать…

А Зотов как в проруби тонет.

– Дед, дедушка… почему такая печаль?.. Неужели нам в этом десятилетии расставаться?.. Такая сладкая привычка жить возле тебя. Так было прочно, что ты меня старше и все скажешь, а чего не знаешь – не солжешь мне ни языком, ни рукой… Неужели не осталось года твоей любви ко мне?.. Может быть, еще передумаешь ты?

– Хватит, Петька, хватит. Будет тебе за сотню, и ты задумаешься: не пора ли?

– Ну подумай, дед, подумай. Может, бабушка отговорит.

– Да она-то вот и устала. А как я ее одну туда пущу?

– Куда, дед?

– Да в этот, в сапожниковский вакуум. Холодно ей там будет… у кого на груди заснет? Привыкла она… За столько лет сердца наши срослись… да и отстучат вместе.

– Дед, дед… Жизнь моя.

Ему бы, дураку, запомнить этот разговор, но так вышло, что они с Марией накануне Дня Победы оказались на водохранилище, и отвел их туда Громобоев.

Они, как всегда, спорили, а Громобоев из угла мерцал бутылочными глазами.

Вдруг стало темно, ахнул, а потом заурчал гром, буря дунула в стены.

– Как бы стекла не полетели, – трезво и озабоченно сказал Громобоев. – Я ставни закрою. Свет не включайте, пробки полетят к черту – в воздухе электричества на две грозы. Так посидим. Скоро кончится.

А стены дрожали, выдерживая ветер… Громобоев снаружи захлопывал ставни, будто ладонью комаров бил.

– Вот видишь, Петенька, сидим в темноте, – сказала Мария. – Опять в темноте… Все небывалое, сотворенное человеком, все рукотворное, даже лампочки, даже стекла, даже стены дома могут привести к гибели. Как же узнать – творчество спасение для жизни или нет? Видно, самой жизни этого знать не дано.

Как отличить Божественный принцип от дьявольского?

– Между ними есть одно заметное отличие, – сказал Громобоев. Они не видели, как он вошел. – Бог не требует расписки, а дьявол требует. Потому что Богу важно знать – чего ты стоишь, если дать тебе свободу, а