Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

как боксер на ринге, обхватив спинки пустых стульев.

– А дисквалифицированный не человек? – спросил он.

Так.

А на следующий день прибежал Санька и сказал:

– Беда.

А уже давно видно, что беда.

– Жанна пропала.

– При чем тут Жанна?! – крикнул Зотов. – А сын?! Серега как?!

– Я не знаю… – сказал Санька.

– Отделались!

Потом пришла ее мать. Зотов ее не узнал даже. Она взмолилась: помогите.

– Я с тобой, – сказал Санька.

– Нет, – сказал Зотов. – На этот раз без тебя.

«Я пришел к старому дому и стоял перед ним как во сне. И это описание того, как человек вернулся через много лет в свой старый дом и обнаружил, что все на месте и даже замок на двери не переменили. Он смеясь достал хранимый как талисман старый ключ и тихонько отворил наружную дверь. За ней была вторая. Он толкнул – заперто на крючок. Там голоса знакомые, – видно, слышали, как он открывал ключом. Он закричал: „Это я! Я! Откройте!..“ Там засмеялись, узнали его и не открыли.

И тогда он вспомнил, что все, кого он ожидал встретить в этой квартире, давно умерли и за дверью смеются совсем новые, другие люди».

Зотов вошел и увидел компанию. Это была такая мерзость и срамота, что мы описывать не будем. Как Зотов увел оттуда Жанну и с какой философией столкнулся – об этом тоже вспоминать не хочется. Может, и не удалось бы увести, да он позвонил немому брату своему. Тот пришел, и дело решилось домашним способом.

Из всего, что говорил кукушонок, запомнилось «для». Мол, поскольку после бомбы все святое попрано, надо жить «для». Для чего? Для. Абсурд. Но в этом якобы абсурдном предложении чувствовалась ба-альшая целеустремленность.

«Мы вышли. Оля вела Серегу-второго.

Я запер квартиру на ключ. Теперь в моем старом опоганенном доме никто не жил. Даже тени.

В нем сделают дезинфекцию, косметический ремонт, и в него въедут новые жильцы, которых будут тревожить собственные тени».

Зотову добыли путевки. Он забрал Серегу и Жанну, и они поехали в Крым. На самолете. Первый раз Зотов ехал до Крыма две недели, а второй – несколько дней. Но земля уменьшилась, и теперь они были в Крыму к обеду. А к ужину их разыскал Санька. Он снял комнату со всеми удобствами. Это теперь называлось «жить дикарем».

– Зачем ты прилетел?

– Я недоспорил, – ответил он каменным голосом. Лицо Жанна прикрыла полотенцем.

Серега в песке рыл яму и рядом с ней строил город.

– Человеку надо в себе преодолеть машину, – сказал Зотов. – Машины пускай урчат продукцию – они железные, а для человека – мы это уже обсуждали – с милым рай и в шалаше.

– Ага. С кондиционером и транзистором?

– С чем угодно. Но в шалаше рай, только если в нем милый. Другие не подойдут.

– Милый… – сказал Санька. – Слово из пяти букв. По вертикали.

– У меня есть письмо, которое немой Афанасий написал Олечке, твоей матери… Она плакала, закрывая лицо письмом… Я вымолил у нее переписать в свои тетрадки…

– Представляю… – сказал Санька. – «Роза вянет от мороза, ваша прелесть никогда…»

– Примерно так, – сказал Зотов. – Жанна, прочти вслух. Хочешь?

– Да…

Она приподнялась на песке, подпираясь рукой, а другой взяла листок. Прочла молча, хотела вернуть мне, но отдернула руку, кивнула и, тихонько кашлянув, прочла вслух:

– «Я никогда так страстно не желал тебя хранить, не только от скорбей, что дух гнетут и оставляют раны, но даже от теней едва заметных, что мимолетно омрачают души, – хотя бы сам такую тень набросил».

– Дальше, – сказал Зотов. – Дальше самое важное.

– Дальше, – сказал Санька.

– «Тебя хранить я буду, как ресница хранит зрачок: не только пылинки я не допущу, нет, даже солнца луч я отвращу, когда он вдруг ударит».

– Это не он написал. Он так не мог написать, – сказала Жанна дрожащим голосом.

– Это отрывок из трагедии Фридриха Геббеля «Гиг и его кольцо».

– Вот видишь! – сказал Санька.

– Но Немой послал это письмо от себя. Конечно, слова подобрал не он. Он из обыкновенных слов знает только одно слово – «на». Однако это письмо пришло именно от него. И потому это его письмо.

А потом Зотов повторял:

– Жанна, не надо… Перестань… Не надо…

Днем была буря и солнце.

Кто-то купался в волнах и утонул. Множество народу кинулось в волны – желтые, пронизанные бурым солнцем, – и вытащили. Люди стали возвращаться на берег к своим стоящим на пляже спутницам.

Пляж стал укладываться на песок. Только кучка людей возилась с утопавшим – откачали. Он сидел в кругу голых ног, мигал, и у него из носа текла морская вода. Голые люди разошлись. Буря продолжалась.

Вечером на пляж выкинуло челюсть.

Ее нашли Жанна и Санька.

Естественно, поднялся ветер, раздул волну, и море, естественно, выбросило золотую челюсть. Все было естественно.

Они ходили по берегу и кричали:

– Чья челюсть? Чья челюсть? Это не ваша вставная челюсть? Золотая!

Никто не отозвался. Все отворачивались от них с ужасом, преодолевая невольное любопытство.

Золото было свеженькое, а розовое искусственное нёбо щербатое и многолетнее, и его проели соль и время.

Они сели, держась за руки, и до ночи смотрели в море.

Наутро они сказали:

– Дед… Мы опять поженились. Мы забираем Серегу.

– Генке хоть сообщите. И Верочке.

– Мы сообщим, – сказала Жанна. – Вы не беспокойтесь.

…В Москве я получил от Саньки письмо:

«Дед, помнишь, ты спросил у меня, как я отношусь к числу „пи“. Я ответил, что оно меня измучило. Я не мог понять, почему круг нельзя сложить из прямых отрезков. Теперь дошло.

Круговое движение и прямолинейное принадлежат движениям двух типов материи. То есть похоже, что Сапожников прав.

И если Сапожников прав и два вида материи – это не липа, то круг и правда нельзя сложить из прямых отрезков.

И Галактика, и частицы вращаются, а гравитация в вакууме действует по прямой.

То есть я догадался, что прямая не есть часть кривой просто потому, что они следы разных материй. Понял?

И еще одно.

А вдруг Сапожников прав и без вакуума жизнь невозможна? Тогда понятно, почему вакуум изучению не поддается. Он на наше хамство не откликается. Аппаратура-то вся силовая и мертвая. И может быть, изучать-то его можно только лаской. И выходит, дед, что ты элементарно прав, – без любви в науке никуда. Хе-хе».

Все-таки «хе-хе» добавил, стервец.

«Ничего, Санька, ничего… – думал Зотов. – Не ты первый… Я ж говорил, а ты не верил – с жизнью никакому транзистору не справиться… Жизнь из математики и машины вывернется…»

Но если теперь, чтобы выпустить бабью заколку, надо строить военно-промышленный комплекс, то рано или поздно жизнь рявкнет: «Але! Мадама! Перемени прическу!»

48

Летним вечером показали в телевизоре – человек пошел по Луне.