Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

– Посидите еще, – сказала Жанна.

– Кто этот малый?

– Это замечательный человек.

– Что ему от вас нужно?

– Ему ничего не нужно для себя. Он всегда выдвигает способных людей.

Зотов подумал о людях, которых он выдвигает. Бедные люди! Сапожникова он задвигал. Это успокаивало. Он, похохатывая, рассказывал, нежно подворачивая язык:

– Я ему говорю: «Сапожников, вас высмеет любой ученый». Я ему говорю: «Ваша материя вакуума с абсолютным нулем есть абсолютная глупость».

– Можно вопрос? – не выдержал Зотов.

– Пожалуйста. – Он улыбнулся с лаской.

– А в чем движутся материальные частицы?

– В вакууме, проще сказать – в пустоте.

– Значит, есть пространство без материи? – спросил Зотов.

– Начинается… – сказал вирус и подмигнул окружающим. – Это сложно объяснить. Почитайте популярную литературу… Есть прекрасные брошюры, которые…

– Популярную мне не одолеть, – сказал Зотов. – Так как же, есть пространство без материи или нет?

Вирус поулыбался еще, потом перестал, потом посмотрел на Жанну, потом на Зотова:

– Кто вы по профессии?

– Он рабочий, – сказала Жанна.

– Инструментальщик, – объяснил Зотов. – Токарь-пекарь.

– А-а… металлолом… Как же… как же… собирали, помню, – сказал кукушонок.

«– Зотов, а сколько тебе лет? – спросила Твигги.

– Вторая тысяча кончается, – говорю.

– Ого! Самомнение!

– Да уж не меньше, чем у тебя.

– Из грязи в князи… – сказал другой вирус, золотозубый.

– Все князи из грязи, – сказал я…

Мы пришли серые, и серые должны были уйти. Чтоб все было ясно. Аутсайдеры. Но тут все поломал Сережка. За всей этой чушью я забыл про Сережку.

Раздался детский плач, который за визгом проигрывателя был почти не слышен. Дверцы антресолей были распахнуты. Сережа высунулся почти по пояс. Ротик его был распялен обидой, он что-то закричал и стал кидать в гостей липкие конфеты.

Все остановились на секунду. Я успел подхватить его, когда он вываливался…»

Еще через секунду он спал у Зотова на руках. Еще через секунду завизжали электрогитары. За окном было утро.

– Санька, скажи им, чтоб вышли вон из спальни.

Он отворил дверь спальни, сказал: «Эй… пилите отсюда». Вышла пара с измочаленными губами. Зотов внес спящего Сережу, раздел, уложил в постель, не мог найти одеяла, накрыл его каким-то платком, вынул из кулачка слипшуюся конфету и погасил свет. За окном было утро.

– Окно есть, а дома нет, – сказал Санька. – Как при бомбежке.

– Аналитики, – сказал Зотов. – Частицы… Пи-мезоны, мю-мезоны… Разбираете дом на кирпичи, потом жалуетесь, что дует.

Они вышли из спальни.

– Нет, правда, а сколько ему лет? – спросила Твигги. – Он еще может жениться?..

– Вы меня шокируете, – сказал Зотов. – Я такой стеснительный.

– Смотри ты!..

– Кончайте, барышня.

– Я не барышня, понятно?!

– Барышня, я с Пустыря. А там еще не такое видели.

– О чем он?

– Он хочет сказать, что мы не первые, – сказал Санька. – Не основоположники. Он хочет сказать, что мы второй сорт.

– На второй сорт вы не тянете, – возразил Зотов. – Вы – уцененные. Всем желаю здравствовать.

И ушел.

Тут полагалось бы описание утра после вечеринки в многоэтажном доме на Сретенке. Чувство опустошения, брошенности, бродяжьего одиночества, помятости, конца всего, чего ждал от жизни.

Вот идет сирота семидесяти лет. И на нем пыльные синие брюки хорошего материала. Свитер.

Было утреннее солнце и недоуменные встречные, которые шли служить. А Зотов глядел то на свои брюки, ставшие штанами, то на утреннее небо и спокойно думал, без отчаяния: вот и закончилась жизнь придорожной канавой и никому не интересными болезнями.

Кто-то идет рядом? Может быть, это какой-то Зотов идет рядом. Зотову показалось, что рядом идет правнук. Нет, не показалось.

– Санька, а кто этот вирус, этот кукушонок маленький?

– Ах, этот… – говорит. – Ну, знаешь, есть такое морское животное… Забыл, как зовут… В общем, оно когда хочет кушать, то выбрасывает наружу свой желудок, обволакивает жертву, переваривает ее снаружи, потом втягивает обратно…

Зотова повело от отвращения.

– Это метафора? – спросил Зотов. – Или есть такие?

– Есть, – говорит. – Называется – наружное пищеварение… Только этот сначала выпьет душу, а тело само распадается… Жанна этого не видит… Пропадет, дура. Дед, тебе кто-нибудь там понравился?

– Один человек.

– Я понимаю… А кроме Сережки?

– Кроме Сережки?.. Пожалуй, эта тощенькая…

– У нее ребенок умер.

– Давно?

– Недавно, – говорит. – Врачи сказали – наследственность плохая.

И тут вдруг стало с Зотовым происходить… И он крикнул, не понимая, что с ним и почему надо об этом кричать так громко, как хватит голоса, но он крикнул, надувая жилы души своей:

– Ах, врачи?! Наследственность плохая?!. Он наследственно был никому не нужен!!! Не нужен! Понял?!

– Тише… Понял… Тише…

«Наследственно не нужен. Вот. Идем.

– Дед, кто такие гностики?

– Сложное это дело, Санька… Фамилии назвать?

– Как хочешь.

– Они искали знание, как все уладить.

– Где?

– На земле, в космосе… Религия этого не искала. Она велела: верь, без тебя разберутся, пути Его неисповедимы, земля – испытательный полигон, Бог сам знает, за что награждать… Хиросимскую бомбу кинули? Значит, надо… Гностики же считали, что наша жизнь есть последствия какой-то космической трагедии, катастрофы… случившейся еще до Сотворения мира… И если узнать, как быть, то земная гармония возможна.

– Вот как? – сказал Санька и остановился. – Может, поэтому и взрыв был – всей материи. Ты так считаешь?

– Я считаю, Санька, что дело в чем-то простом.

– А ты знаешь, что это – самое простое? – спрашивает Санька.

– Нет, Санька, не знаю. Но время еще есть.

Он покосился на меня:

– Ты что, правда считаешь, что с „милым рай в шалаше“?

– Сань, – сказал я, – в шалаше может быть рай… Но для этого надо, чтоб в шалаше был милый… Другие не подойдут.

– Н-да… – говорит.

– Если бы половина таланта, которую цивилизация потратила, чтоб изобретать инструмент, она потратила бы на то, чтоб изобретать поведение, то человечество уже давно бы жило в раю… Санька, неужели до сих пор не понял, что математика грязи не помеха?..

– Хочешь, выпьем? – спросил он.

– Мне нельзя, Санька, – говорю. – Сопьюсь».

47

На эти соревнования по боксу Зотов пошел потому, что узнал: туда пойдет компания Жанны с кукушонком, а он хотел увидеть Сережку-второго, хоть мельком, мальчика своего, праправнука.

Их позвал Санька – Зотова, Панфилова и бессмертного Анкаголика. Но Зотов пошел увидеть мальчика своего.

Еще в ихнем предбаннике Зотов увидел, что Санька – яростный. В конце коридора толпилась хорошо одетая компания, и Сережка ел конфеты. Жанна была одета ярко и неряшливо. У остальных родовитых был немытый вид – теперь полагалось так. Видно, им понравилось, что все князи из грязи.

Потом в коридоре Зотов с ними столкнулся, с грязными князьями. Они были умники, и каждый из них был хрупкий сосуд.

– Дети – это очень трудно, – сказал кукушонок. – До тринадцати лет практически они нам неинтересны, после тринадцати лет мы им неинтересны.

– Интересная мысль, – сказала Жанна.

«– Это не мысль, это