Читать книгу - "Дорога через хаос - Михаил Леонидович Анчаров"

злодейство, – говорю. – Сережа, плюнь конфетку.

Он выплюнул конфету мне в ладонь.

Им в основном по двадцать лет. Кукушонок старше.

Двадцать лет – это возраст пожилой лошади. Молодежь – она, конечно, молодежь, но похоже, что эта – безнадежно устарела. Мне неинтересно, что ты отрицаешь, интересно – что ты предлагаешь. А главное – кто это должен осуществить.

Вся эта дохлая элита стала родословные искать, как нанятая. Будто не знают, что каждый произошел от двух брызг, как говаривал Шиллер».

А некоторым даже надоело происходить от обезьяны и хочется происходить из космоса. Пусть. Зотову не жалко. Его это не колышет. Он хочет понять, как из космических потомков получается столько подонков. «Ах вы, химики… Когда же вас пымают?»

– Дед, – громко сказал Санька, стоя в конце коридора. – Самое любопытное, что с точки зрения термодинамики эволюция невозможна. Основной ее закон – уменьшение запаса движения, распад и упрощение структур… А вся эволюция – это усложнение структур… А?.. Лихо?

– Санька… Не здесь… не сейчас, – пытался Зотов его остановить.

Но он говорил все громче, все заносчивее, чтобы слышали эти все и что он их всех – и по силе, и по уму – запросто переплюнет. Зотов понимал: ему нужно, – но это было непереносимо. Он хотел сразу всему ихнему противопоставить все свое: грязи – чистоту, болтовне – мысль, он хотел сразу, а так не бывает.

И Зотов стал Санькой, и слышал все, что было в нем.

И до Зотова дошло – происходило не одно соревнование, а два. Одно на ринге, другое – в зале, и оба были дурацкие. Ринг и зал соревновались между собой. В воображении. И ринг считал, что в случае чего он этому залу рыло начистит, а зал считал, что в эпоху НТР он всегда этот ринг облапошит.

«Может быть, это конфликт физических и умственных занятий? – подумал Зотов и тут же понял: – Чушь!» В зале через одного сидели кирпичи с дипломами, а на ринге математики били друг друга по почкам.

Женщина позади Зотова сказала:

– Между прочим, отец этого Александра Зотова – в красных трусах – знаешь кто? Геннадий Зотов. Он сейчас со своей женой на Западе. Он ест землянику зимой, а лето проводит в шхерах…

Неужели Кротова? Зотов хотел оглянуться. Нет. Ну ее к черту!

Воздух откуда-то в форточку втягивался запахом весны, как будто стекло разбито, и Зотов с Таней целуются в котельной у Асташенковых, и он совсем молодой еще и еще не встретил Марию.

– Я тоже хочу зимой землянику, а лето проводить в шхерах, – сказала Кротова своему мужу. – Ты не знаешь, что такое шхеры?

– Не знаю, – сказал муж и заорал: – Бей! Бей!

– И я не знаю, – сказала Кротова. – Обещай мне, что повезешь меня в шхеры.

– Заткнись, – сказал муж.

Гонг. Второй раунд.

Ну хорошо: зверь, грызущий зверя, не знает, что сам подохнет. Но ведь человек-то знает? Почему же он убивает – всеми способами укорачивает ниточку?

В глазах рябило от разноцветных платьев, заполняющих весь этот станок для мордобоя, и неряшливо одетая Жанна кормила Сережку конфетами.

– Говорят, она стала попивать не только кисленькое винцо, – сказал Гошка.

Господи, этого еще не хватало! Сережка мой…

Зотов вспомнил, как вчера вечером он встретил Панфилова в чужом доме, в лифте, и он на плече возил чужого кота – вверх-вниз.

– Зачем ты это делаешь?

– Я ему обещал, что покатаю.

Вверх-вниз, вверх-вниз. Совершенно трезвый.

– А почему ты такой дохлый?

– Так…

– Ты стал известен… Выступаешь…

– А ты спроси, что я делаю после выступления!

– Я вижу – катаешь чужих котов. А что Сапожников? Куда он пропал?

– У него жена умерла. И двигатель вечный лопнул. Санька спрашивал. Диск. Вечно вращающийся.

– Я даже не знал, что он был женат.

– Она тоже этого не знала…

Ясно. Веяние времени. Ну еще бы! Она не хочет быть белой рабыней, она хочет вращаться. Сначала отдельно. Потом они сбиваются в ансамбли и вращаются все сильнее – Зотов это видел у Жанны.

Катаются. Вверх-вниз. Панфилов говорит:

– У Брейгеля есть картина – из воды торчат чьи-то ноги… Картина называется «Икар». Никто и не смотрит, как кто-то с неба сверзился… А теперь на небо смотрят – не кинули бы бомбу…

– Вот что, пойдем ко мне, – сказал Зотов.

– А кот?

– Отвези кота, и пойдем ко мне. Я тебя подожду внизу. А завтра пойдем смотреть бокс, Санька демобилизовался и зовет. Хочет, чтоб были свои.

Лифт укатил вверх, замигали цифры. За стеклянными дверями, ведущими вон из дома, была черная духота – плохая погода.

…И Зотов снова стал Санькой и слышал душой все, что было в нем.

Век заканчивался. Вечерело над двадцатым – стальным, электрическим, ракетным, атомным, молекулярно-биологическим, лазерным, хаотическим и отрегулированным и, в значительной мере, нацистским. Странно. Куда же главная-то сила века подевалась? Ну какая разница, кто кому порвет пасть, если уцелевший все равно не знает, куда себя потом деть?

– Бей!.. Бей! – кричала компания кукушонка.

– Санька! – крикнул Анкаголик. – За что бьешь?!

В зале раздался хохот.

– А действительно, за что? – спросил Панфилов.

Зотов отмахнулся. Он тоже не знал.

Жанна разворачивала Сереге очередную конфету.

– Бей! Бей! – кричала ее компания. – Бей!

И Санька наконец увидел их.

Левой, левой, потом правой, правой… Инструмента для хорошей жизни не изобретешь! Изобретать надо поведение!

– Бей! Бей! – кричал бельэтаж и бил в ладоши.

Санька обхватил соперника.

– Брек! – крикнул лысый с бабочкой. Санька не отпускал.

– Брек! – повторил тот.

– А пошел ты… – невежливо и отчетливо сказал Санька.

В рядах стали вставать. Судьи зашелестели протоколами.

– Хочешь быть чемпионом? – спросил Санька противника.

– А кто не хочет? – вырываясь, спросил тот.

– Я, – ответил Санька.

И отскочил в угол. Зал засвистел, заулюлюкал.

Санька зубами развязал узел, зубами растянул шнуровку. Сорвал перчатку, сунул ее под мышку, свободной рукой развязал вторую и тоже сорвал ее.

В зале перестали свистеть, и кто-то ахнул, когда Санька запустил перчатки в зал, пригнулся, перешагнул через канаты и ушел по проходу, не прощаясь.

Начался бедлам, какие-то звонки, свистки, что-то беззвучно кричали судьи. Лысый, в белых одеждах с бабочкой, нерешительно поднял руку внезапному чемпиону, который был никому не интересен.

Потом ринг стоял пустой и освещенный, без единого чемпиона. Потом над ним погасили свет. Судьи собрали шмотки, и зал стал расходиться. Куда-то прошел милиционер, кто-то пронес полотенце и графин с водой. В верхнем ряду осталась Жанна и четырехлетний Серега с шоколадной эспаньолкой на подбородке; Жанна была одета нарядно и неряшливо, у Сереги был запущенный вид.

– Привет, – сказал Панфилов и помахал ей рукой.

Она ответила, встала, наклонилась к Сереге, вывела его из рядов в проход, постояла, посмотрела на пустой ринг и ушла куда-то наверх.

– Откуда ты ее знаешь? – спрашивает Зотов.

– Знаю, знаю. Вот это бокс! Ты что-нибудь понял?.. Нас дисквалифицировали.

Анкаголик сидел откинувшись,