Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

Рота стояла и молчала.

— Ну, — сказал Кравчук. Шёпотом. — Ну, звір.

Вечером Лукич сидел у кухни и считал.

Колька видел, как он считает. Губами. Без звука. Загибал пальцы. Разгибал. Загибал снова. Лицо у него было тёмное.

— Ты чего, Лукич?

Лукич поднял на него глаза.

— Считаю, — сказал он. — Что у меня есть.

— И что?

— Ничего, — сказал Лукич. — Ничего у меня нет, Батя. Баржа — нет. Фриц третий — нет. ЗИС новый — нет. Полуторку старую, что с сентября без моста стояла, сегодня на запчасти разобрал. Колёса с неё, мост с неё, всё. Стоит голая. Пусть будет пропало. Бензина нет. Масла нет. Резины нет. Сапог нет. Васьки нет.

Он помолчал.

— Я, Батя, двадцать лет в хозяйстве. Двадцать лет всё считал. Каждый болт. Каждую портянку. У меня в голове всё лежало, как в каптёрке. По полкам. А теперь что у меня в голове? Пусто. Нечего считать. Учитывать нечего.

Он посмотрел на дуб. На верблюда, который стоял под дубом и жевал ветки. Рядом с ним на земле, привалившись к его боку, спал Стёпка.

— Вот, — сказал Лукич. — Учёт у меня теперь один. И тот верблюд.

Петька, который сидел рядом, засмеялся. Потом Кравчук. Потом Равиль.

— Учёт, — сказал Равиль. — Его зовут Учёт.

— Чего?

— Верблюда, — сказал Равиль. — Его зовут Учёт. Ты же сам сказал. Учёт у тебя один. Вот он.

Лукич посмотрел на верблюда.

— Учёт, — повторил он. Медленно. Пробуя.

Верблюд повернул голову. Посмотрел на Лукича. Пожевал.

— Отзывается, — сказал Петька.

— Не отзывается, — сказал Лукич. — Он жуёт.

Но верблюда с того вечера звали Учётом. Вся рота. И Бельский. Бельский называл его «товарищ Учёт» и обходил стороной, на три сажени, всегда.

Стёпка повёл Захара в начале ноября.

Утром. Рано. Ещё до света. Колька возвращался с причала, пустой, и на длинной прямой лесной дороге, где песок был твёрдый, слежавшийся, с инеем, остановился.

Ночью был первый мороз. Лужи в колеях затянуло тонким. Трава белая. Дубы стояли голые, в инее, как в соли.

Стёпка сидел рядом. В Лукичовой гимнастёрке, поверх неё в ватнике, который Лукич нашёл на складе. С ключом. Не спал. Стёпка всегда ездил с ним на последний рейс.

— Стёпка, — сказал Колька. — Садись.

Стёпка посмотрел на него.

— Куда?

— За руль.

Стёпка не понял сначала. Потом понял. Колька видел, как у него сначала побелело лицо, потом покраснело.

— Я не умею.

— Ты на тракторе ехал. По прямой.

— Один раз.

— Ну вот. Второй будет.

Колька вылез. Обошёл Захара. Сел справа. Стёпка сидел на месте. Потом медленно, как будто боялся, что Захар укусит, передвинулся влево. За руль.

Руль был большой. Стёпка держал его двумя руками. Широко.

До педалей он доставал. Длинный. Ноги длинные, в сапогах на четыре размера больше, набитых газетой.

— Сцепление, — сказал Колька. — Левая.

Стёпка выжал. До пола.

— Первая. На себя и вниз.

Стёпка повёл рычаг. Медленно. Плавно. Без рывка. Колька почувствовал, как первая вошла, мягко, без скрежета. Как в масло.

Колька посмотрел на него.

— Кто учил?

— Папка, — сказал Стёпка. — Говорил: не дёргай. Машина не лошадь. Её не надо дёргать.

— Правильно говорил. Теперь газ. Чуть. И сцепление отпускай. Тоже чуть.

Стёпка дал газу. Чуть. Отпустил сцепление. Медленно. Очень медленно. Колька видел его ногу. Как она поднимается, по волоску.

Захар тронулся.

Не прыгнул. Не дёрнулся. Тронулся. Плавно, тяжело, как большой зверь просыпается. Пошёл.

Стёпка вцепился в руль. Глаза круглые. Губы сжаты.

— Ровно, — сказал Колька. — Держи ровно. Не крути. Он сам идёт.

Захар шёл. По прямой. По лесной дороге в инее. Пять вёрст в час. Шесть. Дубы проходили мимо. Белые. Медленно.

— Вторую, — сказал Колька. — Сцепление. Рычаг на себя. Газ. Сцепление. Как папка учил.

Стёпка выжал сцепление. Перевёл рычаг. И вдруг, Колька не успел сказать, выжал сцепление ещё раз, коротко. Перегазовал. С паузой. И включил вторую.

Двойной выжим.

Захар взял вторую мягко. Не скрежетнул. Пошёл быстрее.

Колька сидел и смотрел на мальчишку.

Захар любил перегазовку с паузой. Колька это знал. Колька узнал это в апреле, на лежнёвке, на собственной шкуре. Захар не прощал, когда его дёргали, и любил, когда с ним разговаривали. Стёпка не знал этого. Стёпка делал так, как папка учил. На тракторе. На заводском дворе.

И Захар его слушался.

Двести сажен. Триста. Дорога шла прямо. В конце прямой был поворот, у сосны.

— Тормози, — сказал Колька. — Заранее. Плавно.

Стёпка затормозил. Заранее. Плавно. Захар остановился у сосны, в трёх саженях от поворота. Мягко. Как будто сам захотел.

Стёпка сидел за рулём. Держал руль. Не отпускал.

— Всё, — сказал Колька. — Глуши.

Стёпка заглушил.

Тишина. Иней. Дубы. Где-то за лесом, за Волгой, бухнуло. Далеко.

Стёпка сидел. Потом отпустил руль. Посмотрел на свои руки. Потом на Кольку.

— Я ехал, — сказал Стёпка.

— Ехал.

— По прямой.

— По прямой. И вторую взял. Сам. С перегазовкой.

— Это папка, — сказал Стёпка. — Это не я. Он так учил.

— Значит, хорошо учил.

Стёпка сидел. Подбородок у него дрогнул. Один раз. Как тогда, в кабине, в августе.

Потом не дрогнул.

— Он, может, живой, — сказал Стёпка.

— Может.

— Тракторный взяли, — сказал Стёпка. — Я знаю. Шофёры говорили. В середине октября. Весь.

— Знаю.

— А он, может, ушёл. Раньше. Или на танке. Он умеет. Или в плен. Или…

— Может, — сказал Колька.

Стёпка посмотрел на руль.

— Я ему напишу, — сказал он. — Потом. Когда возьмём обратно. На столбе. Что я ездил. Что сам. По прямой. Со второй.

— Напишешь, — сказал Колька.

Сзади, из-за поворота, послышалось. Мягкое, тяжёлое. Шаги. Колька обернулся.

По дороге, по их следу, в инее, шёл Учёт. Один. Без верёвки. Шёл за Захаром пять вёрст от стоянки. Шёл за Стёпкой.

Подошёл. Остановился у кабины. Наклонил шею. Заглянул в окно. Посмотрел на Стёпку за рулём.

Пожевал.

Стёпка засмеялся. Второй раз за всё время.

Приказ Бельский прочитал на другой день. Утром. У землянки.

— Бирюкову Николаю Андреевичу, — прочитал он, — присвоить воинское звание младший сержант.

Рота стояла. Колька стоял. Не понял сначала.

Бельский