Читать книгу - "Водитель полуторки 2 - Андрей Вершинин"

— Командиром отделения, — сказал он. — Тех, кто остался из первого взвода. И мотовзвод в подчинение, по факту. Хайруллин согласен.

— Согласен, — сказал Равиль. — Давно.

Лукич достал из вещмешка коробочку. Жестяную. В ней лежали треугольники. Красные, эмалевые, маленькие. Для петлиц. Колька не спросил, откуда у Лукича треугольники. Лукич всё вёз с собой.

— Садись, — сказал Лукич.

Колька сел на подножку Захара. Лукич достал иголку с ниткой. Сел рядом. Отогнул Кольке воротник гимнастёрки.

Колька почувствовал, как пальцы Лукича касаются ворота. Там, где под швом, маленький квадрат.

Лукич нащупал. Остановился. Подержал пальцы на шве.

Ничего не спросил.

Пришил треугольники. На петлицы. По два. Аккуратно. Мелким стежком. Как пришивал подворотничок, когда шёл к деду Кондрату.

— Готово, — сказал Лукич. Откусил нитку.

Колька потрогал петлицу. Два треугольника. Маленькие, твёрдые.

— Отвечаете теперь, — сказал Бельский. Он стоял рядом. — Официально.

— Я и так отвечал.

— Отвечали, — согласился Бельский. — Теперь за это ещё и спрашивать будут.

Он постоял. Посмотрел на Волгу. На правый берег. На дым, который поднимался над городом третий месяц.

— Бирюков, — сказал он. — Младший сержант Бирюков.

— Да.

— Ермолаев бы смеялся, — сказал Бельский. — Я так думаю. Сказал бы: вот, Колька, ты теперь начальник, а зуб так и не отдал.

— Отдал, — сказал Колька.

— Отдал, — согласился Бельский. — Я видел. Я всё видел, Бирюков. Хотя говорю, что не вижу.

Он ушёл.

Колька сидел на подножке. Трогал треугольники.

Отвечать. За людей. За Петьку. За Кравчука с его Хатой. За Сидоренко, несгораемого и непотопляемого. За Равиля. За Стёпку, который не на учёте. За Лукича, который считает и не может сосчитать.

За Ваську не успел.

Учёт стоял у дуба и смотрел на него сверху. Жевал.

— Ну, — сказал ему Колька. — Чего смотришь. Теперь ты у нас на учёте. Один.

Учёт пожевал.

И плюнул. Мимо. В Лукича, который как раз проходил с котелком.

Лукич остановился. Посмотрел на гимнастёрку. Зелёную. Посмотрел на верблюда.

— Я ничего не видел, — сказал Лукич. Голосом Бельского.

И пошёл к ручью.

Рота легла второй раз за неделю.

Глава 16

Волга зашуршала в первую неделю ноября.

Колька услышал это ночью, у причала, когда ждал лодку. Звук был новый. Не плеск. Не журчание. Шорох. Тихий, сплошной, как будто по всей реке, от берега до берега, кто-то сыпал соль на газету.

Он спустился к воде и посмотрел.

Вода была не вода. По ней шла каша. Серая, белая, рыхлая, комками. Комки тёрлись друг о друга и шуршали. Течение несло их вниз, медленно, густо, и вся Волга, сколько видно в свете ракет, шла этой кашей.

— Сало, — сказал кто-то сзади. Колька обернулся. Матрос с бронекатера, тот самый кривоногий старшина. Он стоял у сходней, курил в рукав. — Сало пошло. Потом шуга. Потом льдины. Потом встанет. А пока не встанет, ни туда, ни сюда.

— Сколько?

— Неделю. Две. — Старшина сплюнул в кашу. Плевок лёг на неё и не утонул. — Кто как скажет. Река не спрашивает.

Через три дня пошли льдины.

Не большие. С тарелку, с дверь, с крышу кабины. Белые, рваные по краям, толстые. Они шли вниз сплошным полем, толкались, налезали друг на друга, становились торчком и падали, и над рекой стоял скрежет. Громкий. Днём и ночью.

Катера ходили через лёд. Бронекатера. Колька видел, как они идут: нос вперёд, вламываются в поле, льдины встают перед ними, скрипят по броне, катер ползёт, кренится, останавливается, даёт задний ход, снова вламывается. Через реку, которую летом проходили за десять минут, теперь шли час. Иногда два. Иногда не доходили.

Лодки не ходили совсем.

Кроме одной.

Ерофей ходил.

Колька увидел его на четвёртый день, с причала. Плоскодонка, чёрная, длинная, шла между льдинами. Не через поле, а по разводьям. По тёмным дорожкам воды, которые открывались между льдинами и тут же закрывались. Ерофей стоял на корме с шестом. Отталкивался шестом от льдин. Лодка скользила в разводье. Разводье закрывалось. Ерофей ждал. Открывалось другое. Лодка шла.

Он не грёб. Он не спешил. Он выбирал.

Как Колька на лежнёвке. Как Колька в песке. Как Колька в балке у Оскола, где темнее трава.

— Он реку знает, — сказал Стёпка рядом. — Как вы дорогу.

— Лучше.

Прохоровское ведро вернулось в первую же морозную ночь.

Ночью ударило за десять. Утром Колька вышел к машинам и увидел Мишина.

Мишин был новый. Пришёл с пополнением в сентябре, с тремя ЗИС-5В. Молодой, из-под Пензы, тихий, старательный. Он стоял у своей машины, у деревянной кабины, и смотрел на мотор. Капот был открыт. На блоке, сбоку, по чугуну, шла трещина. Длинная, извилистая, белая от льда. Из трещины торчал лёд.

— Слил? — спросил Колька.

Мишин молчал.

— Воду слил вечером?

— Забыл, — сказал Мишин. Шёпотом. — Я думал… Вчера ж тепло было. Я думал…

Колька постоял над мотором. Потрогал трещину пальцем. Холодная. Через весь блок, от головки до картера.

Это не заваришь. Это не зачеканишь. Это всё.

Лукич подошёл. Посмотрел. Снял пилотку. Ушанку. Уже ушанку.

— Ломаться нечему, — сказал Лукич. — А лопнуть есть чему.

Мишин отвернулся.

Вечером Колька собрал шофёров. Всех. У кухни. Показал, как сливать. Краник внизу радиатора, краник на блоке. Открыть, пока горячий. Чтобы всё вышло. Утром не заливать холодную. Утром ведро.

— Какое ведро? — спросил Мишин.

— Прохоровское, — сказал Лукич.

Он сказал это раньше Кольки. Колька посмотрел на него.

— Прохоровское, — повторил Лукич. Новым. Мишину, двум другим новым, Стёпке. — Это, ребята, наука. Вечером воду слил. Утром костёр. На костёр ведро. Ведро с водой, а если нет воды, со снегом. Снег растаял, вода согрелась, горячую в радиатор. Через тряпку. Мотор прогрелся, завёлся. Всё.

— А почему прохоровское? — спросил Стёпка.

Лукич посмотрел на Кольку. Колька молчал.

— Был такой шофёр, — сказал Лукич. — Прохоров. Дмитрий Ильич. Я его не видел. Колька видел. Он придумал. Прошлой зимой мы всей ротой так грелись. Каждое утро. Под Москвой. — Лукич помолчал. — Его нет. А ведро есть.

Стёпка посмотрел на ведро. Простое, железное, мятое, закопчённое. Стояло у кухни.

— Это его ведро?

— Нет, — сказал Колька. — Его ведро под Семлёвом осталось. Это другое. А наука его.