Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

И хоть десять ушей пусть слушают — услышат, что Радко жаден да осторожен. Так про меня и без того вся река знает!

— За тем к тебе и пришёл. Чем быстрее разузнаешь, тем лучше.

— Уложусь! — Радко потёр руки, и балаган начал возвращаться на своё место, как вода в след от весла. — Всё тебе будет. И мыт, и мели, и каков ихний воевода во хмелю… — Он вдруг прищурился и склонил голову набок, по-сорочьи. — А теперь дозволь и мне спросить, батюшка. Ты с делом пришёл, дело сказал… а сам второй пирог ломаешь и не уходишь. Стало быть, есть ещё что-то. У тебя, когда ещё что-то, у тебя ноздря…

— Есть, — сказал я. — Про лавку твою. Расшириться не думал?

Радко поперхнулся.

— Не ду… — Он аж привстал. — Батюшка! Да я ж только про то и думаю! У меня ж и место на примете, в самых рядах, у весовой избы! Я ж туда третий месяц захожу глядеть, как кот на сметану!.. — Он осёкся и поглядел на меня с внезапным подозрением. — Погоди-ка. Ты ж не серебро сулить пришёл. Серебро ты мне уже давал, с него и поднялся, сам помнишь… Чем входишь?

Умный, зараза.

— Товаром. Таким, какого нет ни у кого — ни в Устье, ни на Волгве, ни за Волгвой.

— Каким товаром⁈ — Радко страдальчески стиснул кулаки. — Батюшка! Отец родной! Не томи, что за товар⁈

— Мыло хлыновское видал? Вот его продавать, но будет и хитрее. — Я поднялся из-за стола. — Только для того товара нам Грек надобен… Собирайся, кстати. К нему и идём.

— Как — идём? — Радко подскочил. — Сейчас⁈ — И тут же заметался по двору, на ходу стягивая фартук и крича в избу: — Прошка!!! Лавку гляди, я к Греку!.. Пироги!.. Пироги с собой возьму, старый пирогов сроду не печёт, у него в дому окромя отравы и нет ничего!.. — Он сгрёб со стола недоеденное в чистую тряпицу, увязал узлом и через десяток вздохов уже стоял у ворот — в свежей шапке, с узелком, и сияющий. — Готов! Веди, батюшка!.. Нет, ну ты скажи хоть по дороге — что за товар? Хоть намекни! Хоть краешком!

— По дороге и намекну.

— Слышь, Голова, — сказал Бес, когда синие ворота остались за спиной. — А нам-то? Ну, окромя мыла — чего? Мне-то скажи.

— И мне! — тут же влез Гнус. — Я ж лопну!

— Лопнешь — Рыжий закопает. Дойдём до Грека — узнаете все разом. Двух раз рассказывать не буду.

И мы пошли через город к Каменному концу — впереди я с Волком, следом Бес с Гнусом, гадающие наперебой, что за товар (Гнус дошёл уже до жар-птичьих перьев), а замыкал Рыжий, и рядом с ним семенил Радко с узелком пирогов, время от времени тихо постанывая от любопытства.

Глава 19

Каменный конец жил не так, как весь город. Улица шире, заборы выше, за заборами хоромы в два жилья. Даже собаки тут брехали сыто, с ленцой. И двор Грека среди этого благолепия находился без подсказки — по невысокой башенке над тыном и по жёлтому дымку, что нёс через улицу знакомую кислую вонь.

У соседних ворот стоял хозяин с бородой веником, и, задрав голову на дымок, набирался злости.

— Отравитель!!! — гаркнул он через забор. — Опять смердишь⁈ У меня жена третий день не ест от смраду твоего! Я на тебя пожалуюсь!.. Я…

Окно башенки распахнулось.

— А не пошёл бы ты на хрен, — сказали из окна. — Отравителя нашёл. Я тут, может, один на весь ваш конец делом занят, а он мне — жена у него не ест! Да она у тебя не ест, потому что ты сам всё жрёшь, боров! Я видел, чего тебе с торга возят! Тебе не жаловаться на меня надо, тебе молиться на меня надо — я ещё прошлым летом говорил: сдохнете вы все тут со своего жиру, и лечить вас буду я, и не потому что люблю, а потому что боле некому!..

Окно захлопнулось. Сосед постоял с открытым ртом и ушёл, забыв хлопнуть воротами.

— Во дед выдаёт, — с уважением сказал Гнус. — На одном духу. Не вдохнул ни разу.

Мы вошли в чистый двор, с яблоней, с грядками трав, и не успели дойти до башенки, как окно распахнулось снова.

— Явились, — сообщила башенка. — Ироды. Все скопом, середь бела дня, — у людей работа, а этим хоть бы что, эти ходят… И пирожник с ними. Ну понятно. Ну здорово. — Седая голова оглядела нас, как потраву на огороде. — Чего встали? Лезьте уж наверх, раз пришли. Все лезьте, чего я орать буду через двор… А ты, — палец нашёл Гнуса, — ты руки в карманах держи. Помню я тебя. Склянку он понюхать хотел.

Наверху было не развернуться, а нас влезло семеро, и стало вовсе не продохнуть: столы вдоль всех четырёх стен, горн с вытяжкой, полки до потолка в склянках и горшках, травы пучками с балок — и посреди всего этого дед на чурбаке, в своём извечном кафтане с прожжённой грудью. Окна стояли настежь на все четыре стороны, и сквозняк таскал через башню вонь и дым.

— Ну и чего припёрлись, — сказал Грек вместо здравствуй. — Нет, я догадываюсь. Я всегда догадываюсь. Как эта рожа наглая в воротах — так всё, кончилась у деда спокойная жизнь. Сейчас будет «Грек, есть дело». Потом я три ночи не сплю, у меня горит борода, селитра эта, будь она проклята, а виноватый кто? Дед виноватый. Всегда дед…

— Грек. Есть дело.

— Ну⁈ Что я говорил! Слово в слово! — Дед воздел руки к пучкам под потолком, призывая их в свидетели. — Ладно. Садись, кто куда влез. Пирожник, пироги на стол клади, не мни… Ну? Чего надо-то?

— Серы дай. Лучин десяток. И черепок — на огонь поставить.

Грек замер.

— Серы ему, — сказал он потолку. — Нет, вы слыхали. Приходит человек в чужой дом и с порога: серы дай. Я эту серу, чтоб ты знал, из-за моря вожу, я за неё… а, чего тебе рассказывать, ты ж не слушаешь, тебе ж дай… —