Читать книгу - "Речной князь 7 - Тимофей Афаэль"

— Не горюй, — утешил его Бес вполголоса. — Вон, гляди, кожевники через улицу. Может, там кто поорёт с тобой.

Как накаркал.

К кожевному ряду мы, собственно, и не шли — он сам к нам вышел. Ушлый мужичок в фартуке перехватил нас на перекрёстке. Он выкатился навстречу с поклоном и с той особой скоростью, с какой торговый человек чует большой заработок.

— Батюшка воевода! Здоровьица тебе и войску твоему! — Тараторил он, как горох сыпал, и кланялся на каждом третьем слове. — Прослышали мы, весь конец прослышал, что заказы делаешь, мастеров жалуешь!.. А кожевное — не надобно ли? Колчаны болтовые — во какие, хоть сто штук! Ремни сыромятные, тяжи, ножны, чехлы всякие — первейшей выделки, сам погляди!..

И сунул мне в руки широкий ремень, сшитый вдвое, с доброй пряжкой.

Я поглядел на ремень.

И задержался.

Ремень как ремень, но в голове, где с самого утра крутились самострелы, крюки да Пахомовы будущие горшки, вдруг стало собираться кое-что интересное.

На любой войне обе руки заняты делом, а всё твоё добро должно быть при тебе: болты — чтоб не лезть в мешок, горшок — чтоб сорвать одним движением, зуб огненный — чтоб не искать по карманам… И всё это должно лежать не в мешке за спиной и не в суме через плечо, что болтается и цепляет. Нужна правильная сбруя на грудь и пояс, где всякой вещи — своё гнездо.

— Как звать? — спросил я.

— Нежилой кличут, батюшка! — Мужичок аж привстал на цыпочки от готовности. — Кожевенной улицы голова!

— Так вот, Нежила. Колчанов твоих мне не надо. — У него упало лицо. — А надо мне будет вещь, какой ты не шивал и не видывал. — Лицо воспряло и вытянулось разом. — Хитрая сбруя, по моему чертежу. Приду к тебе сам, на днях, — сядем, обскажу, чего и как кроить. Работа будет большая и серебро доброе. Жди.

— Ждём!.. Ждать будем, батюшка! День и ночь!.. — Нежила кланялся нам вслед до самого поворота, и по лицу его было видно, что ночей он теперь спать не станет от любопытства.

— Сбруя… — Бес покосился на меня на ходу. — Это чего ты ему заказывать удумал? Конская, что ль?

— Людская, — сказал я. — Придёт время — на себе носить будешь. Ещё и хвастать станешь… Всё, балаган кончился. Теперь к Радко.

* * *

Синие ворота на Гончарном стояли распахнутыми, и из-за них нёсся торг.

— … да ты понюхай, понюхай сперва, а после говори — дорого! — Радко стоял посреди двора перед незнакомым купчиком и тряс у него под носом расписной коробкой. — Это ж не дёготь, это ж масло заморское, его цены не мерены! Ну⁈ Чуешь⁈ Вот и жена твоя учует! Ты ей эдакое привези — она тебя год сковородкой не тронет, вот те крест, самим Радко проверено!

Купчик нюхал, млел и сдавался на глазах. Мы вошли, и Радко увидел нас через его плечо.

— … короче, бери две и ступай с богом, недосуг мне! — Коробки перекочевали, серебро мелькнуло, и купчик вылетел за ворота, так и не поняв, что с ним случилось. А Радко уже нёсся через двор, сияя и раскинув руки: — Батюшка!.. Дорогой!.. Прошка!!! — не оборачиваясь, страшным голосом. — Пироги неси, с вязигой которые!!! — И тут же, без всякого перехода, доверительно: — Видал купчика? С верхней Молгвы. Третий раз за седмицу ходит. Я ему масло розовое продаю по цене… — он зажмурился от чистого счастья, — по та-акой цене, что аж самому совестно. Не веришь? И правильно. Ни капельки не совестно.

— Богатеешь, — сказал я.

— Твоими молитвами да твоим же серебром, чего греха таить! — Радко повёл нас к столу под навесом, по дороге смахнув с лавки кота. — Садитесь, садитесь… Бес, Гнус — милости прошу, Рыжий — тебе два пирога сразу несут, я помню, я всё помню!.. — Он уселся напротив меня, сложил руки на столе и уставился с готовностью гончей, почуявшей след. — Ну, батюшка? Вижу ведь, что по делу. У тебя, когда по делу, у тебя ноздря эдак ведёт… Чего Радко для тебя сделать?

— Глотка, — сказал я.

Радко не переспросил. Стрельнул глазами по двору — Прошка гремел в избе, ворота пусты, — и подался ближе, враз подобравшись.

— Слушаю.

— Лыко мой по ней хаживал. Да было то лет семь тому, а за семь лет и река русло меняет, не то что застава. Мне надо знать, что там нынче. — Я отломил пирога. — И не выведка мне нужна, не пугайся. Мне нужно то, что всякий купец своими глазами видал, да рассказать не догадался, потому что никто не спрашивал. Куда нынче пускают, куда нет. Где велят к берегу жаться — и где семь лет назад не велели. Цепь когда держат поднятой, когда кладут. Почём мыт стал, долга ли очередь, каков караул — злой, ленивый, руку тянет?.. Не строят ли чего. Не возят ли лес да камень. Всё, что переменилось, Радко. Всё, что не как всегда.

— Та-ак… — Радко прикрыл глаза, и губы его зашевелились — укладывал по полкам. — Купцов, что через Глотку ходят, я в городе знаю… восьмерых. Троих крепко: эти за мёд да уваженье всё выложат. Двое мне должны — эти с радостью… И Фомка! — Глаза распахнулись. — Фомка ж третьего дня воротился, соль возил! Самый свежий!

— Фомку — первым опроси. И слушай главное. — Я подождал, пока он весь соберётся на меня. — Спрашивать будешь так, чтоб никто не понял, что спрашивают. В городе наверняка есть чужие уши, Радко.

Радко замер с недожёванным пирогом.

Балаган слетел с него разом, как шапка на ветру. Ни «каки-таки уши», ни «да кто посмеет» — тёртый торгаш молча доглотнул, кивнул и заговорил другим голосом:

— Понял, батюшка. Не дурак… А ведь и выдумывать ничего не надо — оно само лежит! Я ж обоз собираю — взаправду собираю, сам ведаешь! А раз обоз, мне про дорогу всё знать положено: почём мыт, где становиться, не грабят ли, чего караул сверх мыта тянет… Купец про дорогу пытает — это ж не выведка. Это ж забота! Мне всякий сам выложит да ещё своего прибавит.